Читаем Врата в рай онлайн бесплатно

Меня зовут Лиза.

Мой рост пять футов девять дюймов. У меня длинные темно-каштановые волосы. Время от времени я люблю носить кожаные вещи и высокие сапоги, а еще обожаю кружево, особенно если удается отыскать мое любимое: замысловатое, старомодное и обязательно белоснежное. У меня очень светлая кожа, к которой прекрасно пристает загар, большая грудь и длинные ноги. Меня вряд ли можно назвать красивой, да я никогда таковой и не была, но я твердо знаю, что я красавица. Если бы это было не так, то вряд ли мне удалось бы получить место инструктора в Клубе.

Настоящая основа красоты — это хорошее телосложение и большие глаза, густые волосы и пышные формы, а еще умение придать лицу сладкое, можно даже сказать, доброе выражение, хотя, честно говоря, стоит мне открыть рот, как рабы — независимо от их пола — начинают дрожать от страха.

В Клубе меня называют Перфекционисткой, а это самый настоящий комплимент для такого заведения, как Клуб, где все совершенно, каждый выкладывается по полной и подобная отдача является частью системы предоставления наслаждения.

Я работаю в Клубе с самого первого дня его основания. Я была одним из создателей Клуба, вырабатывала принципы его деятельности, принимала первых членов и первых рабов. Я определяла правила и устанавливала границы дозволенного. Именно я придумала и разработала большую часть используемых инструментов для получения удовольствия. Я даже спроектировала некоторые бунгало и сады, бассейн для плавания по утрам и фонтаны. Я собственноручно оформила больше дюжины номеров. И многочисленные подражатели вызывают у меня лишь ироническую улыбку. У Клуба нет и не может быть конкурентов.

Мой Клуб именно такой, какой есть, поскольку верит в себя. И отсюда — его блеск и вызываемый им трепет.

Это рассказ о том, что однажды произошло в моем Клубе.

Большая часть событий имела место даже не там, а в Новом Орлеане и его пригородах. А еще в Далласе. Хотя на самом деле, какое это имеет значение!

История эта началась в Клубе, и неважно, где она развивалась дальше, история эта о Клубе.

Добро пожаловать в Клуб!

Мы ждали разрешения на посадку, и огромный самолет медленно кружил над островом, следуя туристическому маршруту, как я это называю, так как с высоты все было видно как на ладони: белоснежные берега, бухты и обширные владения самого Клуба — высокие каменные стены, тенистые сады и вообще весь комплекс зданий под черепичной крышей, полускрытых мимозой и живучкой. А еще заросли белых и розовых рододендронов, апельсиновые рощи, маковые поля и темно-зеленые лужайки.

Ворота в Клуб расположены прямо в гавани, там же, внизу, летное поле и вертолетная стоянка. Открывался новый сезон, и прибывали все новые и новые гости.

На летном поле поблескивали серебром частные самолеты, а на бирюзовых прибрежных водах покачивались на якоре полдюжины белоснежных яхт.

«Элизиум» уже был в гавани и издалека, застывший в потоках света, казался совсем игрушечным. И никто даже не догадывался, что на судне было не меньше тридцати рабов, которые, затаив дыхание, ждали, когда их обнаженных, проведут по палубе, а затем высадят на берег.

По вполне понятным причинам, во время плавания рабы были одетыми. Но как только яхта подплывала к острову, рабов раздевали догола и лишь потом им разрешали сойти на берег. Обнаженными и покорными рабов вводили в ворота Клуба, а все их пожитки, аккуратно пронумерованные, хранили в огромном подвале до момента окончания контракта.

У каждого раба на правом запястье красовался тонкий золотой браслет с искусно выгравированным именем и идентификационным номером, хотя первые несколько дней имена наносились жирным фломастером прямо на трепещущую обнаженную плоть.

Самолет слегка нырнул вниз, все ближе и ближе к земле. Я была рада, что этот маленький спектакль еще не начался.

У меня оставалось немного свободного времени, и я могла часок спокойно посидеть в тишине своей комнаты, потягивая бомбейский джин со льдом.

Я снова села, чувствуя, как по всему телу медленно разливается приятное тепло — тепло возбуждения, шедшего изнутри и, казалось, обволакивающего меня целиком.

В первые мгновения рабы всегда так восхитительно взволнованны. Необыкновенное чувство. И это только начало. Клуб подготовил им еще массу незабываемых ощущений.

И сейчас мне, как никогда, не терпелось вернуться назад.

По какой-то непонятной причине каникулы доставляли мне все меньше радости. Время, проведенное во внешнем мире, за стенами Клуба, почему-то казалось каким-то нереальным, а несколько дней с родными в Беркли обернулись сплошным мучением, так как мне постоянно приходилось уходить от ответов на осточертевшие вопросы: где я жила и что делала большую часть года?

«Ради всего святого, неужто это такая страшная тайна?! Куда ты едешь?»

Иногда за столом я даже не слышала, что там говорит отец, лишь видела, как шевелятся его губы, а когда он задавал мне вопрос, приходилось срочно что-то придумывать насчет головной боли или плохого самочувствия, так как я, естественно, теряла нить разговора.

И самое странное, что лучшее время для меня было то, которое я так ненавидела в детстве: когда мы вдвоем прогуливались ранним вечером вокруг дома, отец молился про себя, перебирая четки, и никто из нас не произносил ни слова, а кругом было тихо-тихо — только звуки засыпающих холмов вокруг нас. И сейчас во время этих прогулок я вовсе не чувствовала себя несчастной, как когда-то в детстве, — наоборот, мне было очень спокойно — так как отец был спокоен — и почему-то немного грустно.

Как-то вечером мы с сестрой отправились в Сан-Франциско, решив поужинать на берегу в уютном маленьком ресторанчике «Сен-Пьер». В баре я заметила привлекательного молодого человека, с виду типичного преуспевающего юриста, который пожирал меня глазами. Молодой человек был одет в белый свитер грубой вязки, серый пиджак «в елочку». У него были коротко стриженные, стильно взъерошенные волосы и чудесная улыбка. Именно тот тип мужчин, которых я всегда избегала, пусть даже у них был красивый рот и умное лицо.

— Не поворачивайся. Но он, похоже, тебя прямо-таки съесть готов, — бросила мне сестра.

И у меня вдруг возникло непреодолимое желание подняться, подойти к барной стойке и заговорить с ним, а потом отдать сестре ключи от машины и сказать ей, что, дескать, увидимся завтра. А почему бы и нет? Просто взять и заговорить с ним. Тем более что он здесь с приятелем и пришел явно не на свидание.

Интересно, и на что это было бы похоже — «ванильный секс», или как там его называют, в номере маленькой гостиницы на океанском берегу с этим восхитительным цветущим Мистером Суженым, который даже представить себе не мог, что спит с Мисс Кружева-и-Кожа из самого роскошного секс-клуба в мире. А может, мы отправимся к нему на квартиру, уютное гнездышко с видом на залив, все в дереве и зеркалах. Он поставит Майлса Дейвиса, и мы будем готовить китайскую еду в воке[1].

«Да, Лиза, похоже, у тебя не все в порядке с головой. Твой бизнес — это фантазии. Но фантазии совсем иного рода».

Пора срочно уезжать из Калифорнии.

Однако обычные отвлекающие средства на сей раз на меня не слишком-то подействовали, хотя я прочесала Родео-драйв в поисках гардероба, провела совершенно головокружительный день в универмаге «Саковиц» в Далласе, съездила в Нью-Йорк, специально чтобы сходить на «Кошек» и «Мой единственный», а еще посмотреть пару бродвейских шоу, которые оказались просто великолепными. Я обегала множество музеев, два раза была в Метрополитен, старалась не пропустить ни одного балета, накупила кучу книг и дисков с фильмами, чтобы хватило на ближайшие двенадцать месяцев. По идее, все это должно было меня развлекать. Я то и дело вспоминала, что чувствовала когда-то. Когда мне так хотелось купить все эти покрытые золотом помады в аптеке «У Билла» на Шаттук-авеню, а в кармане был всего лишь четвертак на упаковку жвачки. Но теперь возможность тратить деньги сколько душе угодно, меня не особо волновала. В результате я даже почувствовала себя вконец измученной.

За исключением редких моментов, когда сердце щемило и замирало под звуки той волшебной музыки в Нью-Йорке, так что я забывала обо всем, внутренний голос непрестанно твердил мне: «Возвращайся домой, возвращайся в Клуб. Так как если ты не сделаешь этого сейчас, то уже не сделаешь никогда. Все, что ты видишь перед собой, нереально».

Странное чувство. Ощущение абсурдности, по определению французских философов, выбивало меня из колеи, и у меня даже возникало такое ощущение, что мне ее хватает воздуха.

Раньше я смертельно нуждалась в кратковременном отпуске: мне просто необходимо было пройтись по обычным улицам. Но тогда откуда это беспокойство, это нетерпение, это чувство опасности, нависшей над теми, кого я любила?

И вот мои затянувшиеся каникулы подошли к концу. Я сидела в своем номере в гостинице «Адольфус» в Далласе и снова и снова смотрела диск с фильмом режиссера Роберта Дюваля «Анжело, любовь моя».

Фильм был о нью-йоркских цыганах. Анжело — это озорной черноглазый паренек лет восьми, настоящее дитя улицы, смышленый и чудесный. И это был его фильм — его и его семьи, поскольку Дюваль дал им возможность говорить совсем как в жизни. И все было так реально — даже более чем: их жизнь в одном цыганском сообществе. Аутсайдеры в центре людского круговорота большого города.

Но все равно было чистым безумием сидеть в темном номере даллаского отеля и семь раз подряд смотреть один и тот же фильм, словно его реализм был для меня чем-то экзотическим, следить за тем, как этот колючий черноволосый мальчуган высвистывает свою хорошенькую подружку, или, наоборот, посылает ее куда подальше, или проникает в гримерку девчушки, исполняющей песни в стиле кантри, и флиртует с ней, и вообще наблюдать за тем, как он идет по жизни с широко открытыми глазами — этот бесстрашный мальчик с золотым сердцем.

Я не переставала спрашивать себя: что же все это значит? Почему этот фильм заставляет меня плакать?

Может, потому что мы все аутсайдеры, мы все прокладываем свой нелегкий путь через дикость нормальности, которая, в сущности, всего лишь миф. Возможно, даже Мистер Суженый из бара «Сен-Пьер» в Сан-Франциско — тоже своего рода аутсайдер (молодой юрист, пишущий стихи), и его вовсе не шокировало бы, если бы я на следующее утро за кофе с круассанами небрежно бросила бы: «И как ты думаешь, чем я зарабатываю себе на жизнь? Нет, на самом деле это не просто профессия, это очень серьезно, это… моя жизнь».

Это просто сумасшествие. Пить белое вино, смотреть фильм про цыган и выключать свет, чтобы полюбоваться на ночной Даллас: все эти сверкающие башни поднимающиеся, точно лестницы в небо.

Я живу в Раю для Аутсайдеров. И это правда. Там, где удовлетворяются все твои самые потаенные желания, там, где ты никогда не бываешь один, и там, где ты всегда в безопасности. И это Клуб, где я прожила всю свою сознательную жизнь.

Мне просто срочно надо вернуться туда. И все дела.

И вот мы опять кружим над Эдемом, и у меня есть прекрасная возможность приглядеться к вновь прибывшим рабам.

Мне уже не терпелось на них взглянуть, проверить, а вдруг на сей раз будет что-то необычное, что-то особенное. Ах, я все же романтична до глупости!

Но действительно, из года в год рабы меняются, и вновь прибывшие чуть умнее, чуть интереснее, чуть таинственнее предыдущих. Чем популярнее становится наш Клуб, тем больше открывается похожих клубов, а потому предыстория приезжающих рабов становится гораздо разнообразнее. И ты никогда не знаешь, что тебя ждет, какую форму обретет эта новая плоть, какую загадку таит она в себе.

Всего три дня назад состоялся один из трех важнейших аукционов, которые вообще стоит посещать. И я знала, что мы выложили кучу денег, подписав два годовых контракта на тридцать мужчин и женщин, просто-таки восхитительных экземпляров, с прекрасными характеристиками от лучших домов Америки и других стран.

Раба не выставляют ни на одном из этих аукционов, пока он или она не пройдет предварительной подготовки и строгой проверки. Время от времени мы получали рабов из других источников: непокорных или неуравновешенных. То были молодые мужчины и женщины, которых игры с ремнями и хлыстами случайно привели именно сюда. И мы очень быстро давали расчет таким рабам. Хотя, конечно, кто же любит терять деньги! Но это не вина раба.

И все же, как ни странно, уже год спустя многих из них выставляют на самых дорогих аукционах. И если мы вдруг снова их хватали — а мы это делали, когда они были достаточно красивы и выносливы, — они говорили нам, что с первой же минуты освобождения не переставали мечтать о Клубе. Но тут следует добавить, что таких ошибок на больших аукционах, как правило, не происходит.

В течение двух дней до начала торгов рабов осматривает экспертная комиссия. Рабы должны продемонстрировать полную покорность, живость ума и гибкость. И все их документы тщательно проверяются и перепроверяются. Рабов оценивают на выносливость, темперамент, классифицируют в соответствии с необходимыми физическими стандартами, так что при желании можно сделать вполне удачную покупку, руководствуясь только каталогом и фотографиями.

И конечно же, мы снова самостоятельно производим все оценки, руководствуясь нашими собственными критериями и стандартами. И это означает, что именно на этих аукционах можно сделать перво классную покупку.

Только самые отборные экземпляры попадают в зал для предварительного просмотра. Их выставляют на освещенном подиуме, чтобы тысячи рук могли их пощупать, а тысячи глаз на них полюбоваться.

Когда-то, в самом начале, я лично посещала все важнейшие аукционы.

Причем дело было даже не в удовольствии получать именно то, что я ожидала от этих неоперившихся птенчиков — и не важно, какую предварительную подготовку они прошли, для меня они были и будут сырым материалом, пока мы лично их не натренируем, — волнующей была сама обстановка аукциона.

Более того, как бы ни был хорошо подготовлен раб, аукцион — всегда стресс для него или для нее. Это и дрожащие руки, и потоки слез, и пугающее одиночество обнаженного раба, поставленного на профессионально освещенный подиум, и восхитительные напряжение и страдание, изысканно представленные как произведение искусства. И все это поставлено ничуть не хуже, чем любое представление нашего Клуба, которое я так тщательно разрабатывала.

Ты часами фланируешь по огромному, устланному коврами залу для предварительного осмотра. Ты просто приглядываешься. Стены обычно окрашены в жизнерадостные тона: алый или синий, как яйца дрозда. Освещение всегда превосходно, так же как и шампанское. И никакой отвлекающей музыки — только биение твоего сердца.