Читаем Когда ангел проходит по сцене онлайн бесплатно

JON FOSSE «Nokon kjem til å komme. Namnet. Barnet.

Ein sommars dag. Draum om hausten. Suzannah. Skuggar. Eg er vinden. Leve hemmeleg. Telemakos. Fridom. Der borte»

Издание публикуется с разрешения Winje Agency A/S, Skiensgate 12, 3912 Porsgrunn, Norway

Перевод Веры Дьяконовой, Елены Рачинской и Аллы Рыбиковой осуществлен при поддержки Союза драматургов Норвегии и Центра норвежской литературы за рубежом Norla

При поддержке Посольства Королевства Норвегии в Москве

© Вера Дьяконова, перевод, 2018

© Елена Рачинская, перевод, 2108

© Алла Рыбикова, перевод, 2018

© Copyright 1995, 1996, 1997, 1998, 1999, 2000, 2004, 2005, 2006, 2007, 2008 Det Norske Samlaget

© ООО «Издательство АСТ», 2018

Юн Фоссе. Драматург. Культовый в Норвегии, прославившийся на весь мир и на удивление малоизвестный в России. Когда я по просьбе издательства обратилась к нему с предложением написать предисловие к этому сборнику, он задумался.

Человеку глубоко искреннему, противнику любой фальши, ему явно не хотелось ограничиваться принятым в таких случаях формальным выражением благодарности. С другой стороны, когда искренность его пьес, романов, лирики и эссе глубоко выстрадана, и в каждом произведении он скрупулёзно проживает, пропускает через себя то, что хочет донести миру, как рассказать обо всём этом в формате краткого предисловия читателю, практически не знакомому с его творчеством. В итоге, не мудрствуя, мы решили отдать дань представляемому этой книгой жанру и открыть её диалогом. Ведь что может быть лучше для знакомства, чем беседа.

Юн, вы написали довольно много эссе, в которых делитесь с читателями своими размышлениями – философскими, о литературе, о творчестве, о театре, о жизни. Предлагаю начать нашу беседу-знакомство с одной из цитат, которая, на мой взгляд, довольно метко отвечает на вопрос, что значит для вас быть НОРВЕЖСКИМ писателем.

«Выходцу из местечка, зажатого между горами и фьордом в Западной Норвегии, который так и не смог примириться с истинами, почитающимися в подобных местах за главные, и который поэтому в переходные из детства во взрослую жизнь годы обратился к литературе и философии, дабы, по возможности, найти там знания и истины, заслуживающие большего доверия, можно утешаться лишь тем, что если из этих мест у гор и фьордов и не вышло сколь-нибудь великих мыслителей, то всё же оттуда вышло несколько довольно хороших писателей».

Когда я писал эти строки, то имел в виду не только Западную Норвегию – Весландет – а всю Норвегию. Да, у нас не много выдающихся философов, по правде говоря, ни одного, как нет и великих имён в науке, но у нас есть великие творцы: Кнут Гамсун, Хенрик Ибсен, Эдвард Григ, Эдвард Мунк. И каждый из них – мировая величина в своём виде искусства.

В драматургии такая величина, конечно же, Хенрик Ибсен. Когда мои пьесы только начинали играть за рубежом, меня постоянно сравнивали с Хенриком Ибсеном. Меня стали величать «новым Ибсеном» и всё такое. Я считаю это несправедливым, и по отношению к Ибсену, и по отношению ко мне. Фактически Ибсен, после Шекспира и в конкуренции с Чеховым, один из трёх наиболее играемых драматургов в мире. А когда один из трёх самых великих драматургов родом из крохотной Норвегии, это не так уж и плохо.

Тем не менее, у меня никогда не возникало ощущение, что я обретаюсь в тени Ибсена. Скорее Ибсен, если можно так выразиться, проторил путь такому, как я. Особенно поначалу. Многие переводчики, переводившие ранее пьесы Ибсена, стали переводить мои пьесы. Театры, ставившие Ибсена, и потому интересовавшиеся Норвегией, стали ставить мои пьесы. Да и норвежский театр был создан, чтобы играть Ибсена, хотя тут я, конечно, немного преувеличиваю. Высокий уровень драматургии Ибсена, на мой взгляд, не повредил ни норвежскому театру, ни норвежской драматургии.

А как случилось, что вы стали писать для театра?

Это может показаться странным, но драма и театр никогда не занимали меня сами по себе. Моей главной страстью была и остаётся литература. Ещё двенадцатилетним подростком я сочинял короткие стихи, прозу и тексты песен. Свой первый роман я написал, ещё учась в гимназии, но, по счастью, до читателя он не дошёл! Мой первый опубликованный роман «Красное, чёрное» я написал в двадцать лет, а издали его, когда мне было двадцать три. И тут я вроде как стал писателем. Таковым и остаюсь вот уже около сорока лет! Всего издано около пятидесяти моих книг. Многие из них – это сборники пьес. Я написал ни много ни мало тридцать пьес.

И вот я писал прозу, своего рода роман, писал стихи, но амбиций писать для театра у меня не возникало. Если быть честным, в театр я ходил редко, можно даже сказать, никогда.

Меня занимало искусство, а то, что я видел в театре, я тогда определял для себя словом «культура», то есть всеобщими усилиями достигнутое соглашение, консенсус, нечто противоположное искусству. Само собой разумеется, я пару раз видел и хороший театр, что произвело на меня сильное художественное впечатление, но по большей части театр вызывал у меня скорее скуку.

После дебюта я честно пытался жить писательским трудом. К тому же я учился, подрабатывал консультантом в издательстве, переводчиком, преподавал начинающим писателям, но, всё же, смею утверждать, временами пребывал на грани бедности. В один из таких периодов мне предложили большую по моим меркам сумму – другим она, возможно, показалась бы маленькой – за то, что я напишу начало пьесы и резюме остального текста. Таким способом одна крупная норвежская культурная институция вознамерилась продвигать новую норвежскую драматургию. Я согласился из-за гонорара, поскольку нуждался в деньгах.

Я никогда не видел смысла создавать резюме, синопсис художественного текста, перед тем как его написать. На мой взгляд, это всё равно что изготовить резюме мелодии. Поэтому я никогда не писал ничего подобного. Я сел и стал писать начало – и за короткое время сочинил всю пьесу.

Так появилась пьеса «Кто-то вот-вот придёт». Потом её премьера состоялась в Норвежском театре Осло, и теперь её играют во многих странах. Думаю, это одна из самых исполняемых моих пьес. Я написал ее в 1992 году, если мне не изменяет память.

Так неожиданно я стал ещё и драматургом. Я писал пьесы, одну за другой, их ставили сначала в Норвегии, потом в Швеции, а потом в одной стране за другой. Теперь они переведены на более сорока языков, и я даже затрудняюсь сказать, в скольких странах их ставили и сколько спектаклей в итоге получилось. Мой театральный агент, учитывая всё и вся, насчитывает более тысячи постановок.

Я не ставил перед собой цели стать драматургом, я просто стал им. Я заканчивал одну пьесу и брался за следующую. В течение двадцати-тридцати лет я писал в основном только для театра. Я чувствовал себя в состоянии некоего драматического опьянения, если не сказать запоя, и я решил, что раз так пошло, то путь и идёт, пока идёт. Я думал, буду писать пьесы, пока у меня получается, а потом снова вернусь к прозе и лирике.

Окончив пьесу «Я ветер», я почувствовал, что своё для театра я написал. Потом я создавал ещё сценические версии и переводил пьесы, но главным моим творчеством вновь стали проза и лирика. Среди прочего я написал «Трилогию», за которую в 2015 году получил литературную премию Северного Совета.

Не исключаю возможности, что снова буду писать для театра, но пока у меня нет таких планов.

И всё же, во время своего театрального периода вы признали за театром право называться искусством? Во всяком случае, в своих эссе вы много размышляете о том, что делает театр достойным именоваться таковым.

«Наверное, не стоит удивляться, что театр, как и всё человеческое искусство, вмещает в себя большой диапазон – от совершенства до скуки. Едва ли какой другой вид искусства может быть так хорош, когда он хорош, и так скучен, когда он скучен.

Но давайте забудем эту скуку и вспомним те великие светлые мгновения, когда театр предстаёт перед нами как трогающее душу человеческое творение, со всей мощью и ясностью прозревая глубинные смыслы в удивительном единстве мысли и чувства, тела и души, движения и статики; мгновения, когда присущие театру музыкальная чувственность, наглядная образность и речевая мощь уплотняются и превращаются в светящийся магическим светом миг. Как раз такие мгновения, когда оказываешься посреди чего-то почти нечеловеческого, и стоят всех трудов и хлопот с театром. В такие мгновения театральное искусство, человеческое искусство, довольно парадоксально (как парадоксален и сам человек) являет глубочайшее, величайшее и неизъяснимое таинство; и при склонности к гностическим умонастроениям трудно удержаться от искушения и не сказать, что такие мгновения затрагивают в человеке то, что никогда не умрёт, потому что никогда не рождалось».

Да, мне довелось написать несколько эссе, которыми я до сих пор доволен и в которых я до сих пор согласен с собой. Цитата, которую вы выбрали, как раз из такого эссе. И вправду возникают такие магические мгновения, когда всё будто бы сошлось, когда сцена и зал сливаются в невыразимом словами переживании, и пока оно длится, ты многое понимаешь, хотя невозможно выразить словами, что именно. И это высшее, чего может достичь театр. На венгерском есть выражение «Ангел прошёл по сцене». Будто незримо присутствующая сила возносит спектакль на такую высоту, что понимаешь бесконечно многое.

Такие магические мгновения знакомы всем, кто работает с театром. И не я один думаю, что именно ради этих прозрений, назовём их так, и стоит работать с театром.

Я сказал себе, что моя цель как драматурга – писать пьесы так, чтобы они провоцировали наступление этих магических мгновений, чтобы в пьесах было такое сгущение, уплотнение, что они могли бы помочь подготовить саму возможность возникновения этих мгновений. Я писал об этом во многих эссе.

Как, например, здесь:

«И если у моей драматургии есть цель, то она состоит в том, чтобы писать тексты, в которых столько энергии, что они могут вызвать ангела и заставить его пройти по сцене.

Что за ангел, спросите вы? Да, это вопрос, и я постараюсь рассказать, что происходит в те магические, привилегированные мгновения, когда между сценой и залом возникает нечто необъяснимое. Для меня здесь речь о том, что простые слова в простых человеческих, зачастую банальных ситуациях, что-то очень конкретное становится настолько простым, настолько материальным, что возвышается над своей материальностью и внезапно становится новым глубоким прозрением, не понятийным, а эмоциональным. Прозрением, которое благодаря ритуальности театра, не индивидуально, а коллективно. Рождается какая-то хрупкая человеческая общность, которую ощущают все.

Иногда в такие мгновения к горлу подступает смех.

Когда ангел проходит по сцене, эстетика и этика становятся единым целым. Потому что, когда ангел проходит по сцене, вдруг – за пределами всех понятий, всех теорий – понимаешь намного больше, чем кто-либо когда-либо мог выразить словами. И понимаешь ты это сообща с другими.

И тогда, я думаю, ты близок к тем мистическим и невыразимым прозрениям, которые любое настоящее искусство с убийственной заботой хранит в своих недрах».

Да, я пытался описать эти мгновения, как мог. Что интересно, они близки концентрациям, или сгущениям, как комического, так и трагического в пьесе – те и другие настолько похожи, что одновременно у одного могут вызвать смех, а у другого – слёзы!

Думаю, постановка моих пьес хороша, когда зритель и плачет, и смеётся. Я считаю себя трагикомическим драматургом. Однако, ясное дело, некоторым моим пьесам смех вызвать трудно. Для этого они слишком меланхоличны.

А как соотносится это понимание со следующей цитатой?

«Я так мало понимаю. А с годами я понимаю всё меньше и меньше. Правда. Но и обратное тоже правда – с годами я понимаю всё больше и больше. Да, так и есть, с годами я стал понимать очень многое, едва ли не пугающе много. Как мало я понимаю, может обескураживать, а как много я понимаю, может пугать. Как такое может быть, что и то, и другое – правда, что я одновременно понимаю всё меньше и меньше – и всё больше и больше?».

Да, узнаю себя в этой цитате. То главное, что знаешь, никогда невозможно высказать открыто, напрямую. Тогда ведь всегда получается, что говоришь в итоге что-то другое. И всё же искусство, достойное таковым называться, старается выразить как раз невыразимое, выразить отсутствующее присутствие, я бы так, наверное, это назвал.

Различается ли восприятие ваших пьес в разных странах? А прежде, наверное, логично задать другой вопрос: каково участие режиссёра спектакля в подготовке такого акта прозрения?