Читаем Дорога стали онлайн бесплатно

За окнами, в темноте, грязи и ветре шарахалась смерть. Пока еще неторопливо, и почти неслышно. Аня всхлипнула, крепче прижав к себе скулящую Леночку, стиснула в мокрой ладони кочергу. Там, в черноте, еле заметно, бродили ужас и боль.

Дождь хлестал по окнам, барабанил, бил сильными тугими потоками. Стёкла для них ее Мишка искал повсюду, порой пропадая по полдня. Стёкла… Он захотел их сразу же после того, как обустроились и подлатали хорошо сохранившийся домик. «Чтобы солнце внутрь, чтобы золотом по нашей жизни-то… — Мишка довольно усмехался в редкие рыжие усы, — и нам радость, и Леночке».

Леночка, дочурка, их славная малышка, очень любила редких блескучих зайчиков, порой пробивавшихся через серую хмарь неба. Гонялась за ними по мягко мяукающим старым половицам, хватала ручонками. Мишка хохотал, глядя на нее, и даже переставал хмуриться. Аня смотрела на него, такого неожиданно родного и близкого, и тихо радовалась.

Хмурился-то он частенько, не отнять. Но в последнее время, как только по полотну железки в Чишмы добралась первая дрезина из Уфы… От правой брови и вверх пролегла глубокая кривая складка. Ведь сразу же, стоило наладить сообщение, до села добрались санитары. Но ведь Мишка не отступал. Никогда и ни за что.

Переживать было с чего. Уйти из пусть и не особо сытой, но хотя бы безопасной Новой Уфы долго не решались. Хотя спокойствию, вместе с относительным достатком медленно, но верно приходил конец. Осмотр у врача в пять лет обязателен для всех. Аня плакала, гладила дочку по мягкой спинке, боялась каждого шороха. Мишка хмурился, вылез вон из кожи, наскреб всякого добра для мены, хозяйства и житья на первое время, и они ушли.

Торговцы, шедшие большим караваном к западу, довели семью с собой до того самого села, куда ушел Мишкин дядя. Письмо от него, написанное между строк на двух листках какой-то насквозь пожелтевшей книжки, принес с собой уставший паренек-челнок, Марат, постоянно мотавшийся между Чишмами и Дёмой. Получил за весточку кусок круто соленого сала, вздохнул, пожал плечами и пошел. Мишка даже улыбнулся, глядя на него и долго объяснял Ане про: что и кому нельзя, и почему все-таки можно, если под крышей.

Неделя на ногах, помогая толкать увязающие в весенней грязи тачки и тележки с товаром. Сырая и едкая вонь немытого тела, затянутого вытертой «химзой», чавкающая липкая земля на стареньких резиновых чулках. Леночку она несла на спине, закутав в дырявый ОЗК, что Мишка сшил леской и кое-где, расплавив материал, слепил края пробоин от пуль, когтей и времени. Запотевшие стекла противогазов, хрип соседки, спина мужа, тащившего в качестве оплаты старинную швейную машинку на чугунной станине. Но они добрались.

Так семья оказалась в Чишмах, большом и крепком селе, вставшем на ноги одним из первых. Жизнь брала свое, тем более, за последние пять лет фон стал не таким уж и сильным. Здесь противогазы не носили, и погреба давно превратились именно в погреба. В городе, да, в городе хватало, пусть и зацепило его, стоящего над рекой Белой, не так уж сильно. Били рядом, в Оренбуржье, по Тоцкому и Донгузу, били и по республике, по каким-то частям 2-ой армии. Но, все же, Уфу только зацепили, оставив людям шанс. Говорили, что дальше к Уралу, леса бывшего заповедника накрыло густо. И что жить там нельзя совершенно.

Ане было наплевать на многое. Ее мало интересовало происходящее у Белорецка, Сибая или Учалов. Родившаяся на третий год после огненного дождя с неба и выросшая с теткой, девушка просто хотела жить. С мужем, старше ее в два раза и с дочкой, которую теперь не осмотрит ни один врач. А что у нее под платьицем растет светлая шелковистая шерстка? Ни Мишке, ни ей самой она не мешала любить Леночку больше жизни. Но первая дрезина оказалась не последней. И им снова предстояло уходить, предстояло, пока…

За окном зашуршали, треснул сухостой, притащенный из леска для растопки и сваленный в кучу у стены. Аня затряслась, застучала зубами. Дождь ударил сильнее, стекло, уже заметно, дрогнуло под напором. Любовно вырезанное стекло, вставленное ее мужем и не закрытое тяжелыми ставнями. Пальцы до хруста вцепились в кочергу, крюк еле слышно скрипнул по дереву, когда Аня потянула ее к себе. Дура, клятая дура, чокнутая тупая дура! Как можно было забыть закрыть ставни?! Миша, Ми-и-и-ш-а-а…

Дядька мужа их не дождался. Неожиданно умер, погиб на охоте, упокоившись в земле спокойных и относительно сытых Чишмов. Так сказали соседи, немногочисленные и угрюмые. На все вопросы Мишки никто так и не ответил ничего путного. Домик, старенький пятистенок им отдали без споров. Муж обрадовался, хмурился куда меньше обычного и сразу же взялся за хозяйство. На Леночку, весело копошащуюся во дворе с пятилапой Жучкой, соседи не обращали никакого внимания. Чуть позже, познакомившись с жизнью села и самими односельчанами, Аня поняла причину. Здесь хватало тех, кого в Новой Уфе СБ отправляла за колючую проволоку, заставляя непосильным трудом искупать мутации, уродства и отличия от «нормальных» людей.

Аня и Мишка радовались, жизнь налаживалась, и даже три крольчихи, обмененные на несколько хороших лопат и сапоги-болотники, готовились дать первое потомство. Чишмы славились заново выведенными животными, оставившими от поражения радиацией только большой вес и густющий мех. К мясу кроли оказались совершенно равнодушными, в отличие от многой другой домашней скотины. Почему им так легко уступили дом, не разваливающийся по бревнышку, со всего несколькими прорехами в дранке на крыше и пристроем — беглецы не задумывались. До сегодняшней ночи.

Услышав пронзительный кроличий крик, не писк, а крик, почти детский, Мишка не понесся сломя голову к клеткам. Мясо мясом, шерсть шерстью, жизнь дороже. Ему в караулы у села ходить доводилось, и пусть в округе все казалось тихим, муж рисковать не хотел. Аня сжала в руках мокрую дочку, закрыла ей уши, и вздрогнула, проследив взгляд Мишки.

Вечером он натаскал воды, нагрел ее в печи и начал купать Леночку в недавно запаянном большом корыте. И, увлекшись хохочущей и довольной дочкой, забыл сам закрыть ставни. И Аня, стиравшая весь день, забегалась и забыла. А свет от нескольких лучин, горевших на кухне, дрожал и дрожал от сквозняка, бросая блики на стекла незакрытых окон. Первым влетело внутрь дома выходящее во двор. Мишка успел втолкнуть Аню с дочерью в комнату, грохнул дверью. Сдвинуть в сторону стол и открыть подпол не успел.

Сундук, тяжеленный, стоящий у стены, поддаваться не хотел. Аня уперлась ногой, толкнула его вперед. В спине щелкнуло, разлившись горячей сухой болью, и тут же, пусть и слабее, отозвалось в руке. Она моргнула и в полутьме, совершенно спокойно, проследила взглядом сорванный, упавший на пол ноготь. Сундук, скрипнув сразу несколькими половицами, пошел вперед, надежно придавив дверь. Леночка плакала, глядя блестящими глазенками на мокрую от пота мать, а та…

Она услышала его крик, резанувший по ушам, поднявшийся вверх, дикий, рвущийся из ее сильного мужа, никого не боявшегося выйти одному на трех противников. К крику добавилось, чуть позже, довольное сопение и влажные хлюпающие звуки, какой-то непонятный треск, заставивший ее задрожать сильнее.

Дверь мягко толкнули, навалились, недовольно зафыркал кто-то, забормотал срывающимся безумным шепотом. Аня прижала к себе скулящую Леночку, потянулась за кочергой, незаметно для нее брошенной вслед в комнату Мишкой. Ее уже бывшим Мишкой. Тишина наступила чуть позже. И ненадолго.

Дождь все также продолжал хлестать по открытым стеклам, барабанил по крыше, звенел по металлу козырьков и ржавой печной трубы. А за окном, слышимые через него, ходили те, кто вот-вот недавно бормотал и чавкал за стеной. Среди черноты и сырости, в жирной липкой грязи и совершенно мокрой растопке.

— Мама? — пискнула Леночка, прижавшись к ней ближе. За окном что-то шевельнулось, прижалось бледным кругляшом, глянуло провалами глаз. Кочерга, тяжелая и кованная, легла в руку легко, неожиданно удобно и привычно. Стекло вылетело чуть позже, запустив внутрь запах земли, воды, льющейся с непроглядно серого неба и гнили.

Аня дико крикнула, боясь не успеть, оттолкнула дочку, ударила коротко, без замаха. Много ли надо маленькой девочке? Ее собственная смерть пришла к ней секундами позже, и оказалась куда страшнее и больней.

— Ты ошибся.

— Э? Что ты сказал?

Солнце, выглянувшее утром, спряталось. Осень, только-только наступившая по календарю, решила наступить и в жизни. Зелень, оставшаяся в округе, разом выцвела, решив стать золотисто-желтой охрой, паутинно-блеклой серостью и редкими всполохами алого бархата. Даже стало жаль лета, убегавшего торопливо, как конокрад. И пусть маска с зеркальными очками уже успела натереть кожу за теплые месяцы, но ведь жаль…

— Я тебя спрашиваю, малай.

Азамат вздохнул. Все как всегда.

Если ты выше, шире в плечах и явно тяжелее, то, само собой, прямо-таки должен оказаться сильнее. Особенно когда напротив тебя стоит не крепкий мужичина, а, так себе, почти мальчишка. А мальчишка этот выглядит и впрямь, как малай: невысокий, худощавый, даже усы с бородой нормально не растут. Как себя вести, если ты сам не особо добрый, зато большой и крепкий? То-то и оно, что как обычно.

— Ты ошибся, — он повторил это спокойно и ровно, как для дебила. — Малай у тебя в штанах. Меня зовут Азамат. Для друзей просто Пуля.

Здоровяк крякнул, начав медленно и картинно отводить правую руку. Двое его друзей, стоявших по бокам, гыгыкнули и чуть отодвинулись. Их явно ожидала для начала потеха, а потом еще и легкая пожива в виде барахла вот этого самого малорослого дурачка. Не вышло. Пока, во всяком случае.

Дом, срубленный из ставших серыми бревен, выглядел крепким. Наверное, когда солнце стояло высоко, даже и красивым. Не так давно кто-то выкрасил наличники, ставни и дверь зеленой краской, не успевшей выцвести, потереться и взбухнуть пузырями. Сейчас и краска, как ни странно, тоже казалась блеклой. Как и все вокруг. Одно слово — осень.

Мало ли, вдруг вот эти трое, всего-то на всего, встав с утра, неожиданно затосковали именно из-за нее. Впереди зима, с ее морозами, снегом по пояс, холодом в домах, постоянной нехваткой дров, и зверьем, прущим к жилью. И, не приведи всевышний, голодом. А тут Азамат, со своими лошаденками и, каким-никаким, а скарбом. Так что в чем-то он их понимал. Вот только соглашаться не спешил. Уж тем более, если в качестве аргумента хотят использовать кулаки. И так хватает вокруг чего угодно, что успешно испортит настроение.

Тук-тук-тук. Ржавое ведро, смятое в середине, с дырками, с оставшимся ровно на треть кругляшом донышка. По нему уже начала барабанить дробь начавшегося дождя. Стало влажно, разом на куртку и брюки осела мелкая морось. Где-то в леске, неподалеку, тоскливо каркала ворона. Трава, из радостно изумрудной утром, превратилась во что-то враждебное, шелестящее отяжелевшими перьями, что-то, казалось, щепчущее друг другу. Хотя нет, звук и верно, был. И шел он, зло урчащий, именно из травы.

Из нее, высоченной, по колено даже драчуну, зашипело и фыркнуло. Чуть позже на растерявшегося здоровяка вылетело что-то большое, мохнатое и дико завывающее. Приземлилось серое в полоску ядро прямо на синюю фуфайку, туго обтягивающую бочковатую грудь. Здоровяк тонко, по-девчоночьи закричал и замахал ручищами. Полетела рыжая вата, куски шерстяной рубахи, кровь.

Друзья синефуфаечного поменялись в лицах и собрались задать деру. Азамат им этого не разрешил, прыжком оказавшись рядом. Камча, пусть и короткая, свистнула, рубанув первого по ногам, мужик заорал, повалился головой вперед. Второго, явно решившегося все же побороться, приголубила рукоять плети, украшенная солидным металлическим шаром. Череп гулко отозвался, войдя в контакт с камчой, глаза у деревенского ухаря сошлись к переносице, и он провалился куда-то внутрь себя, глубоко и надолго. Бежавший первым вскочил, развернувшись к Азамату, пальцы судорожно зашарили у пояса, стараясь достать нож. Чуть позже ошалевшие глаза повернулись в сторону уже успокоившегося шипения и рева. И мужик замер, уставившись на Саблезуба.

Кот сидел на задире, явно неверящего в жизнь вокруг и себя в ней. Закатившиеся глаза уставились куда-то вглубь низкого серого неба, руки чуть заметно подрагивали. В целом же здоровяк старательно не шевелился. И немудрено. Саблезуб весил почти как годовалый алабай, но казался куда страшнее. Особенно вблизи, нагло сидя прямо на разодранной фуфайке и облизывая лапу. Заднюю, у самого ее начала и все остальное, находящееся рядом. Красный язык так и мелькал между длиннющих верхних клыков.

— Никуда не уходи. — Азамат пнул друга драчуна в голень. Мужик зашипел и сел, свернувшись клубком. — Удирать вздумаешь, дурья голова, кота за тобой пущу.

Третий так и валялся в траве, лишь начал чуть шевелиться. На макушке, поближе к лбу, взбух немалый желвак. Грудь чуть заметно приподнималась. Живой, и ладно. Азамат хмыкнул, повернулся к лошадям. Те мирно стояли, стреноженные и даже не думали попытаться распутаться. Серая, как мышь, кобылка так вообще, тихо и мирно хрустела сушеной рыбой в торбе. Жеребчик, весь путь горячившийся, нервничал. Косился на Азамата покрасневшим глазом, переминался с ноги на ногу, рыхлил острыми копытами землю, скалил подпиленные зубищи. Хвост, короткий, жесткий, так и мелькал, монотонно ударяясь по буланым бокам. Ших-шлеп, ши-и-их — шлеп.