Читаем Марселино Хлеб-и-Вино. Большое путешествие Марселино онлайн бесплатно

Хосе Мария Санчес-Сильва родился в Мадриде. Ему досталась очень красивая дата рождения — одиннадцатое число одиннадцатого месяца 1911 года. Мальчик с самого начала рос среди книг, и в четыре года уже бегло читал (а в шесть — проглотил даже «Графа Монте-Кристо»[1]. Но семья была бедной, работали в ней все, — так что маленькому Хосе Марии тоже вскоре пришлось зарабатывать: его взял к себе в помощники парикмахер. Мальчик был ещё так мал, что ему приходилось взбираться на табуретку, чтобы почистить пальто очередного клиента.

По вечерам мама рассказывала своему сыну сказки, и была среди них такая: жил-был мальчик, который каждый день проходил по одной и той же улице, мимо статуи Девы Марии с Младенцем Христом на руках. Каждый день этот мальчик делился с Младенцем Иисусом тем, что мама ему дала с собой на обед. И вот однажды Младенец Иисус позвал его в гости, пообедать с Ним вместе в раю. Видимо, повесть о Марселино выросла тридцать лет спустя именно из этой истории.

Когда Хосе Марии было десять лет, он остался сиротой. После многих приключений, о которых читать куда приятнее, чем переживать их самому, он оказался в очередном приюте, где ему наконец-то повезло: мальчика назначили библиотекарем. Конечно, он заполнял карточки и выдавал книги, но главное — мог и сам читать, сколько захочет. Постепенно Хосе Мария стал пробовать себя и как писатель: сочинял то пьесы для приютского театрального кружка, то рассказы для своих приятелей.

В приюте Санчес Сильва научился быстро печатать на машинке и выучил стенографию, так что после окончания школы молодого выпускника устроили в ратушу секретарём. Но вообще-то он больше всего хотел стать журналистом. Однажды юноша прочёл в газете, что объявлен конкурс на получение стипендии — именно для того, чтобы учиться журналистике. Стипендий было всего шесть, а желающих — восемьдесят, и среди них оказалось много взрослых, солидных людей… Но никому неизвестный сирота конкурс выиграл.

Впоследствии он не просто стал журналистом, но даже сам основал газету, а потом был редактором нескольких других. Даже его спортивные хроники стоит читать через много десятилетий после того, как завершены чемпионаты, о которых они написаны. «Что делать, — посмеивался сам автор, — я куда лучше разбираюсь в писательстве, чем в футболе…»

Одну за другой Санчес-Сильва получает престижные журналистские и литературные премии. Он пишет сказки и рассказы для взрослых, пьесы, сценарии для кинофильмов… а ещё — вместе со своей женой Кармен растит детей. Старшая их дочь — та самая Сара, будущая монахиня, которой отец посвятит первую часть «Марселино». «Дети отнюдь не идиоты, как нам то и дело внушают, — уже в глубокой старости скажет он в одном из многочисленных интервью, — просто надо уметь их слушать. А ещё — люди никогда не прекращают быть детьми. Можно нарядиться судьёй, генералом или ещё кем-нибудь ужасно серьёзным, — но в глубине души знаешь, что ты ребёнок».

Книгу, прославившую его по всему миру, Санчес-Сильва написал в 1952 году. Успех был немедленным и огромным. Уже за первые три года «Марселино» переиздали в разных странах больше ста раз и перевели на несколько языков (в общей сложности их станет со временем больше тридцати). В Англии и в Италии книгу немедленно снабдили комментариями для изучающих испанский.

Уже на следующий год после выхода в свет истории мальчика, тайком пробиравшегося на чердак к своему Другу, автор издал сборник рассказов с тем же главным героем. В предисловии он признался: дети и взрослые постоянно жалуются ему, что Марселино слишком уж быстро умирает. Ещё через год вышла книга под названием «Приключения на небе» — о том, как Марселино рука об руку со своим Ангелом-хранителем добрался до рая и увидел там тех, кого так долго хотел встретить: свою маму и Матерь Божью. У этой книги тоже есть предисловие, и в конце его автор заверяет читателя, что тут-то история Марселино и заканчивается навеки, что больше он о нём ничего писать не будет, потому что ведь незачем…

Ещё в 1954 году был снят первый фильм о Марселино, причём сценарий Санчес-Сильва написал сам. Потом были и другие экранизации, — но вот их уже делали без согласия с автором, и почему-то они всё дальше и дальше отходили от оригинала…

Со временем Санчес-Сильва переработал «Приключения на небе» и в той или иной степени включил в них большинство рассказов. Так и появилось «Большое путешествие Марселино», увидевшее наконец-то свет в 1982 году.

Санчес-Сильва написал ещё много книг для детей и взрослых. Из детских можно назвать, например, «Прощай, Хосефина» — поэтичную и немного печальную историю мальчика, носившего в кармане воображаемого кита. Но Марселино навсегда остался самым любимым из его героев, а его приключения — наверное, самой известной детской книгой, когда-либо написанной на испанском. На родине автора почтили за неё Национальной литературной премией (Национальную журналистскую он получил ещё раньше), а в 1968 году «Марселино» была присуждена высшая награда, какая только бывает для детских книг — Золотая медаль Ханса Кристиана Андерсена.

Санчес-Сильва дожил до девяноста лет и умер в 2001 году.

«Марселино стал моей жизнью», — повторял он в различных интервью.

На русский язык книги про Марселино не переводились, но в 1997 году в Санкт-Петербурге, в издательстве «Запад-Восток» вышел сокращённый пересказ, он назывался «Марселино-Пан-и-вино» и перевёл его с итальянского краевед и специалист по русско-итальянским культурным и религиозным связям М. Г. Талалай.

Анна Розенблюм

Почти сто лет назад три францисканца[2] попросили мэра одной маленькой деревушки, чтобы тот позволил им, Христа ради, поселиться в заброшенном полуразвалившемся здании лигах[3]в двух от села, на землях, принадлежащих сельской общине. Мэр, человек благочестивый, согласился на это под свою ответственность, ни о чём не посоветовавшись с управой. Братья ушли, благословив своего благодетеля, и, поравнявшись с уже знакомыми им развалинами, принялись размышлять, как бы устроить там укрытие, чтобы провести ночь.

Когда-то здесь был хутор, но потом, после войны с французами[4], когда жители деревушки попытались тут обороняться, от строений мало что осталось. Среди монахов был молодой, ловкий и находчивый брат, он сразу увидел, с чего следовало начать. Тут и там лежали большие камни — пусть даже не все они были целы, но на постройку дома сгодились бы. Можно было использовать для строительства и росшие вблизи деревья, а журчавшая неподалеку речка внушала бедным братьям надежду, что от жажды они не умрут. Но день уже клонился к вечеру, хоть они и вышли из села до рассвета, — ведь один из них был стар и ходил с большим трудом. Так что наш монашек начал с того, что нашёл несколько жердей и растянул на них принесённое с собой старое одеяло, установив среди камней что-то вроде маленькой палатки. Затем он разжёг костер, устроил поудобнее старого собрата, второго послал за водой, а сам пока испёк в костре картошку, что подала им вместо милостыни какая-то добрая женщина. Наступила ночь, и братья, помолившись и покончив со скудным ужином, уснули, а на следующее утро, по-прежнему под руководством находчивого юноши, принялись за работу.

Так постепенно бывший хутор начал меняться, и пятьдесят лет спустя, когда и начинается наш рассказ, его уже не узнать. Дом вышел простой, без излишеств, но зато надёжный, так что пастухи или просто путники порой просятся переждать в нём грозу. Над первым этажом надстроили второй; позади дома, за каменной оградой — сад и огород, они обеспечивают братию частью продуктов. На первом этаже у братьев маленькая часовня, кельи, трапезная и кухня с кладовой; наверху остальные кельи и большой чулан, где хранятся вещи крупные и не часто используемые, а направо от него, у самой изъеденной древоточцами лестницы, по которой туда и поднимаются, — маленький чердак, куда сквозь узенькое окошко проникает дневной свет.

Монахов уже не трое, а двенадцать. Из тех, первых трёх, двое умерли, а третий, очень старый и больной, и есть тот находчивый брат, которого мы помним ловким юношей. За огородом устроили кладбище. Община живёт молитвой и трудом. В ней пятеро священников, а это очень полезно для округи: они служат Мессу[5] по воскресеньям и праздникам в окрестных деревнях, где своего священника нет, могут окрестить новорождённого, обвенчать молодожёнов, похоронить умершего старика, устроить крестный ход[6], когда положено, и каждому готовы дать совет, утешить и выслушать исповедь.

Живут они по-прежнему подаянием, и несколько лет назад мы их чуть было не потеряли из виду, поскольку прежний мэр довольно скоро умер, и однажды на своём осле в монастырь заявился новый и спросил монахов, по какому, собственно, праву они тут живут. Но те отвечали кротко и очень смиренно, что, если надо, немедленно оставят дом, который сами же и подняли из руин, а некоторые уже принялись собираться в дорогу; тогда мэр передумал и позволил им пока оставаться на месте.

Спустя годы умер и этот мэр, а новый, внук того, первого, продолжал все начинания своего деда и добился согласия сельской управы, так что участок монахам оставили. Каждые десять лет власти возобновляли своё разрешение, и столько пользы было от этого окрестным деревням, что однажды отцу-настоятелю сообщили о решении подарить монахам на вечные времена и землю, и здание на ней. На это настоятель любезно и твёрдо ответил, что таким способом его с собратьями неизбежно принудят покинуть дом — для них ведь непозволительно иметь собственность и жить чем-то помимо подаяния.

Монахи трудились усердно и с любовью, и со временем их монастырь сделался зданием не только крепким, но даже красивым. До воды было недалеко, и монахи постарались вырастить кое-какие деревья и цветы. Огород у них был ухоженный, чистый и аккуратный. И вот тогда, — а почти уже наступил век, в котором мы с вами живём[7], — однажды очень рано, пока даже петухи ещё спали, брат привратник[8] услышал что-то вроде плача за слегка прикрытой дверью. Он прислушался внимательнее и в конце концов вышел посмотреть, что же это такое. Далеко на востоке, казалось, уже занимался рассвет, но вообще-то была ещё ночь. Привратник прошёл на звук несколько шагов и увидел шевелящийся свёрток. Он приблизился; именно из свёртка и доносились звуки, бывшие не чем иным, как плачем новорождённого, — видимо, кто-то оставил его на пороге несколько часов назад. Добрый брат подобрал младенца и вошёл с ним в монастырь. Чтобы не разбудить спящих, — ведь монахи очень уставали за день, а ночи в монастыре короткие, — он постарался занять малыша, чем мог, и, не придумав ничего лучшего, намочил водой белую тряпочку и дал её пососать младенцу. Тот остался доволен и действительно замолчал.

Где-то очень далеко закричал первый петух, и монах с ребёнком на руках услышал, как тихо выбирается наружу кот (он всегда выходил в сад в этот час, чтобы поохотиться на каких-нибудь ещё сонных зверюшек). Уже было время звонить в колокол и сообщать братии о найдёныше. Малыш давно закрыл глазки и заснул, согретый грубой рясой[9] доброго монаха. Хорошо хоть была весна и морозы уже прошли, иначе бедный крошка мог бы и не пережить холодной ночи.

Прозвонил колокол, и тут же слышно стало, что проснулся весь дом. Когда брат предъявил ребенка отцу-настоятелю[10], тот не мог скрыть удивления. Вместе с ним ахали и охали остальные монахи, что сбежались, услышав недоуменные восклицания. Брат привратник снова и снова рассказывал, как всё произошло, а остальные каждый раз улыбались и сочувственно качали головами. Действительно, задача была не из лёгких. Что делать с ребёнком бедным монахам, которым и кормить его нечем, и заботиться о нём почти что некогда? Отец-настоятель распорядился было, чтобы один из братьев, что собирались идти в какое-нибудь село, взял с собой малыша и сдал его властям. Но брату привратнику и некоторым монахам помоложе такое намерение совсем не понравилось, и брат Бернард возразил первым:

— Отче, — сказал он настоятелю, — а не стоит ли сначала окрестить его?

Эта мысль понравилась всем. Настоятель согласился и решил, что малыш задержится в монастыре до тех пор, пока хотя бы не сделается христианином. Все уже направлялись в монастырскую часовенку, когда брат Хиль остановил процессию новым вопросом:

— А как мы его назовём?

У нескольких братьев одновременно уже вертелось на языке имя святого Франциска, когда, должно быть, несколько легкомысленно, их опередил брат привратник, сказавший:

— Как вам кажется, отче, а не назвать ли его именем сегодняшнего святого?

Был конец апреля, и в тот день как раз праздновали память святого Марселино[11]. Это имя и выбрали, и вскоре уже новый христианин Марселино плакал под крещальной водой, как перед тем молчал, попробовав соли[12]. Всем братьям очень понравился мальчик, и было им жалко расставаться с малышом, которого воля Божья оставила у их ворот. Некоторые из них должны были уходить с самого утра, а остальные бродили по монастырю какие-то задумчивые. В огороде, где работали вместе двое братьев, один из них внезапно остановился и сказал:

— Я бы за ним присматривал, если б разрешили.

Другой рассмеялся и спросил, чем же тот собрался кормить младенца.

— Козьим молоком, — немедленно ответил первый.

Незадолго до того монастырю как раз подарили козу, чьё молоко в основном доставалось старенькому и больному брату, последнему из основателей монастыря.