Читаем Листея 2 онлайн бесплатно
Листея 2
Валерьян подчинил себе столицу, материально. Он известный актер, почитаемый культурный деятель, но что бывает когда переходишь дорогу не тем людям, когда не по своей воле уселся на два стула? Как сломается Видоплясов, станет на дорогу криминала, как его руки погрязнут в крови… Содержит нецензурную брань.
Серия: Листея
Самиздат, сетевая литература“Канализация”
Пыльные углы – глубины черепушек.
Тыльные бугры – бобины бормотушек.
Идей бредовых преисполнен.
Мозг, что крысам скормим.
Ка-на-ли-за-ция-я-я.
Шаг миллиметровый – птичий взлёт.
Поток дерьмовый – обычай переврет.
Обычай быть вольною крысой.
Устой, амбиций слышать бризы.
Ка-на-ли-за-ция-я-я.
Смывать, смывать весь креатив,
Все авангардные идеи, все вековые одиссеи.
Смывать, смывать всех этих крыс,
Всех вороных, дурных, на мысли озорных.
Ка-на-ли-за-ция-я-я-я-я-я-я-я.
* * *
“Здесь пахнет золотом”, – подумал Герман войдя в небезызвестные покои на улице “Златогорской”, – “все как и 7 лет назад, ничего не изменилось.”
– Что ты, Филя, все еще ищешь молодых талантов в театральных учреждениях?, – вдруг изрек Блохин, бросив походную сумку на землю и окропив персидские ковры остатками грязи со сменной одежды.
– Германий! Семь лет прошло, а ты говорить “здравствуйте” так и не научился! Ха-ха-ха!, – тучная фигура продюсера вскочила с места и понеслась с дружелюбными объятиями на старого товарища, – а это и есть твой “Иаков”, – Голденберг окинул святого отца измерительным взглядом, – Филипп Бедросович, давно не виделись, – манерно уклонившись изрек мужчина, – так вот, Гера, теперь ты “Мирослав Гадюкин” как просил, будешь мастером у группы некоего Валерьяна Видоплясова и свиты оного, – он перебирал документы в руках, – ух, пришлось же мне повозится с этими документами, друг, но они таки у тебя. Скажу так, изначально я не смог сотворить крепкую личность из ниоткуда, поэтому украл для тебя пропащего столичного блондина и мы с тобой подменим его фотографии, так сказать, хотя ты и без того довольно похож!
– Без проблем, премного благодарен, – на этот раз уклонялась новоиспеченная личность, – родной университет, общага, не было дома никогда, была только она. Ха-ха-ха-ха. А у дедушки Филиппа нету подарков для Иакова?
– Хоть рождение Христово и отмечается по церковному календарю, в народные поверья, если проще – ересь господня, мне верить не пристало, – почесывая растительность на подбородке отвечал батюшка.
– Вам, господин, я тоже подготовил что-то необычное, но так как имя у вас все равно поддельное, менять его я кардинально не хотел. Да и бумажная волокита, не мой профиль, будете, говоря кратко – Иаковым Богомиром. Дело с концом, – Филя вручил пачку бумаг каждому беглецу, – носите на здоровье!
– Мы пожалуй…
– Увы нет, Гера, вы определенно останетесь у меня на чай, – хозяин пододвинул гостям стулья и потянулся к заначке под столом, – белое полусладкое, помнишь, друг?
– Как не помнить!, – вскочил парень, – семилетняя выдержка, я тогда поклялся, что когда выйду, мы с тобой опрокинем по стаканчику!
– Да и закрывали мы его тоже вместе, не забывай!, – достав штопор, Бедросович начал упорно бороться с пробкой, – вы будете, святой отец?
– Обряд воскресного причастия, сакральный для каждого православного человека, естественно!
– Ну что друзья, – Блохин поднял бокал к люстре, – за свободу!
– Ух!, – Филипп хлопнул посудиной об стол, – хорошее!
– И в правду, – согласился Иаков.
– А вот теперь, Гера, давай говорить по сути, – продюсер сел и перешёл на более серьёзный тон, – ты, мог по-тихому выйти в любой момент, что не составило никакого труда, ни мне, ни тебе. Но твой гениальный разум решил устроить самую масштабную резню за последний десяток лет, и повернуть к себе не просто все внимание, а буквально нарисовать на лбу красную мишень. В чем был задум, друг?, – сложив пальцы в уверенной позе спросил тот.
– Как сказал бы мой знакомый историк, “Зачем было немцам переодеваться в поляков для начала войны?”. Правильно, Филя, для отвлечения внимания. Пока полицаи будут жадно грызть каждый кусочек информации о “Германе Блохине”, я проверну максимально масштабное дело и наконец-то уйду на покой!
– Сначала, я бы посоветовал тебе побриться, – заметил Голденберг, – и по плану, твои кудри мы тоже выпрямим и перекрасим в блондинистый. Ты ведь для этого запускал этот бомжатский образ?
– Почему прямо бомжатский? Когда я был на свободе таких называли хипстерами, но не суть. Где там ваш цирюльник?
– Господи, Гера, с таким говором ты наверное далеко не уйдешь, – он поднял телефон и набрал некий набор цифр, – да, Лизонька, можешь входить.
– Привет, пап, – лучезарность девушки улетучилась на пороге, – он моя модель?…
– Крошка Лиза, успела забыть дядю Германа? Я тебя помню еще когда ты вот такая вот была, – он отмерял метр от земли ладонью, – тоже подалась в театралы?
– Но ведь вас, – она попросту не могла подобрать подходящих слов, – но ведь вас посадили, а сейчас…
– Крошка Лиза! Давай коль ты сегодня за старшего по волосам, приведи дядю Геру в порядок!
– Х-х-хорошо, – ловля на себе грузный взгляд отца отвечала дочурка.
– Вот и славно! Будь любезна, – на лице у Блохина всегда сверкала улыбка, о таком приятном молодом человеке никогда ничего плохого сказать нельзя было. Бабушку через дорогу переведет, кошку с дерева достанет! Чудо, а не парень, самый завидный жених всей кафедры режиссуры телевидения, гордость отца и матери!
Вся вечеринка ножниц и расчесок на голове у клиента набирала оборотов, Лиза виртуозно вытанцовывала новый образ, взносив инструмент над завитыми локонами, и резкими движениями, будто отмеряя транспортиром, выпрямляла, по прямым углом, непослушные космы.
– Ну и ну! Талант на все руки твоя дочурка, Филя!, – изумлялся новоиспеченный Мирослав, смотря на дрожащий глаз девушки.
– А как ты хотел, вся в отца!
– Сейчас я н-нанесла краску, спустя 30, ой н-нет, 40 минут, нужно будет смыть, – запыхаясь тараторила Лиза.
– Спасибо, можешь идти, – Голденберг указал своим сверлящим взглядом на двери, в последний момент массивные очки спали на низ переносицы и мрачные зенки осветились полностью, они явно не желали лишних слов с уст дочери, – она единственная кому я могу доверять, – пробормотал отец, – больше никому.
– Вот такая вот была, быстро же дети растут, – заливался хохотом счастливый клиент вслед парикмахеру, – чудно-чудно.
– Зачем это тебе резко понадобился Валерьян?, – спросил Филипп.
– Хмпф, а ты слыхал что случилось с Глебом и Сеней?, – Герман приблизился вплотную, – наверняка слышал…
– Краем уха.
– И что Шуру
– Да.
– И понимаешь, в моей системе никогда не было таких сбоев, а теперь благодаря каким-то театралам, случилась максимально форс-мажорная ситуация. И что? Предлагаешь оставить это без внимания? Предлагаешь стерпеть? Предлагаешь простить непослушное весло, что отказалось грести?
– Нет, Гера, просто интересуюсь. Ведь мир клином на них и не сошелся, почему самолично лезть туда?
– Я люблю испытывать эмоции, я питаюсь ими, страх, ненависть, любовь, удовлетворение, каждый раз когда я что-то чувствую, понимаю, день прожит не зря, – напористый, вычурно заботливый голос убаюкивал, – мне нравится терять, ненавидеть, любить. Ты умрешь – и я испытаю эмоцию, что напитает меня, я порадуюсь прошедшей минуте сладкой трапезы. Кисло-сладкая любовь, солоноватая горечь предательства, все имеет свой уникальный вкус. Да и знаешь, Филя, чисто человеческое любопытство дает о себе знать.
– Мне не хватало этого, – продюсер улыбнулся, – твоя напыщенность. Хах, сочту это за удобоваримый ответ. А вы, святой отец, чего молчите?
– Я вот думаю, зачем Герману все это? Он ведь точно не по воле Господней совершает все греховные деяния, – уложив волосы в удобный хвост рассуждал Иаков.
– Видите ли, эту историю Гера не любит вспоминать. Но так или иначе, она основополагающая в нашей истории. Вы когда-то задумывались, а почему он сел?
– Не нагоняй напряга, Филя, дай я сам, – вмешался в разговор Герман, – больше лет 7 назад, была у меня шайка. В основном мы обчищали богатенькие дома, по наводке хорошего знакомого моего отца – Филиппа Бедросовича, собственно. Хотя хорошими знакомыми они были только по бумагам, папаша торчал продюсеру огромные деньги, а меня пинал идти воровать и выплачивать этот самый борг. И когда я решил пойти не по наводке, а по личной прихоти, случилась та самая попытка украсть скифскую пектораль.
– Я помню эту бучу! Ха-ха-ха-ха. А представьте как я удивился когда узнал, что это был мой любимый Германий!
– Такова жизнь, Филя, – он сложил руки в закрытой позе.
– Такова жизнь, Гера, так люди говорят, в апреле ты на вершине, но в мае уже сражен. Никто не просил батяню твоего брать выгодный займ у товарища Голденберга! Да и выплатил ты его должок спустя несколько пустяковых дел, почему поперся дальше?
– Ведь знаешь, что самым ароматным является риск. Когда вот она – власть, так близко, ты понимаешь, что больше шанса не будет, тогда почему же не попробовать схватить озорную судьбу за хвост? Мы попробовали и сейчас на вершине. Вот она – радуга вкусов, от молочно-карамельного начала, ягодного-кремового продолжительного сиропа, тающего во рту, и наконец-то воздушного шоколадного послевкусия разливающего по гортани. Знаешь ведь?
– Несомненно, Гера, а еще солоноватый, блять, оргазм. О чем ты вообще говоришь? Что за постная дрянь, тебе совершенно мозги на зоне отшибло? Мне нравится твоя поэтичной, но это…
– Говорю что думаю, друг, воспринимай как хочешь.
* * *
– Та я тут сам на себя не похож, – посмотревшись в зеркало и погладив начисто выбритую кожу, говорил Герман.
– Ух, Слава-Слава, – едва влезая в отражение, вмешивался Филипп, – действительно, вот помню у меня передача была, мы бомжей с улицы подбирали и в порядок приводили, тут тоже самое, – тю-тю-тю-тю, – засвистел от смеха продюсер.
– Слава?, – парень провел руками по светлым космам, от его шикарно-каштановых кудрей не осталось ни следа.
– Ну, теперь тебя так зовут, привыкай, – тучный товарищ похлопал блондину по плечу, – документы тоже другие привыкай показывать, – он пододвинул рукой пачку с бумагами, – Лизонька говорила, чтобы ты следил и сам выпрямлял себе волосы, а я тебе говорю каждый день бриться, не запускай эту мрачную бороду опять.
– Ладно-ладно, без проблем. Мой костюм?
– Все как просил, будешь королем готов, – отодвинув штору и обнажив гардероб с всеми оттенками черного – галстуки, пиджаки, пальто, шарфы, туфли, перчатки, даже заколки для волос, страшно представить сколько места в общажном шкафу может занять это чувство высокого стиля, – долго отрабатывать будем покупку костюмов.
– У меня на сколько запланирована встреча?
– Я тебе секретарша, или как?, – играл характером Бедросович, – на 7 вечера…
– Так я уже опаздываю…
* * *
– Как можно быть свободным, когда заключен телом?, – Валерьян, казалось, репетировал эту фразу у зеркала уже несколько часов.
– Сейчас было почти “то самое”, – комментировал действо Вася сидевший рядом, вальяжно закинув ногу на стол и листая сценарий.
В комнате ничего не менялось, зеленые занавески создавали свое настроение обеда в хвойном лесу, уборки тут не было еще с 1991, когда-то там перед распадом союза, а своим томным взглядом помещение окидывал призрак коммунизма. Перед зеркалом плясал давно известный Валерьян Видоплясов, с оголенным торсом тот пытался каждой мышцей показать вес сцены и напряжение чувств своего лирического героя. Наглым эгоцентризмом камрада отмерял Василий Трубецкий, извечный советчик, и просто в каждой бочке затычка. Немая сцена продолжалась пока первый не изрек:
– Да не могу уже так! “Как можно быть свободным, когда заключен телом!”, – тут артист исказил себя настолько сильно, что даже невозможная игра изгибами тела, тоже внесла свою лепту. Голос пошатнул бюст на серванте, а поза, полная отчаяния выбилась как античная скульптура посреди каморки, жилищем именуемой.
– Стой, стой и не двигайся, ради всего святого!, – Вася вскочил и схватился за первый же листок бумаги с карандашом, – не дергайся, не смей, вероятно это будет самая удивительная картина за всю мою карьеру! Невероятно!
– Парни! У меня новости!, – Надежда ворвалась без стука в комнату, – у нас тут…
– Стой, Валя, не обращай на нее внимания! Не смей рушить эту позу!
– Я не вовремя?, – спросила девушка.
– Нет, садись, – спокойно ответил артист, шевеля только уголками губ, – что случилось, Надежда?
– У нас новый мастер группы, ну как группы, нашей парочки студентов.
– Удивительно, и что с того, я старого мастера ни разу в жизни не видел, чем мне сейчас новый поможет?, – недовольный Трубецкий, сетовал на столь не угодную причину прерывания его вдохновенного рисования.
– Ты прав, но старый мастер, был на постоянных больничных, а теперь нам направляют человека, что будет полностью соблюдать свои обязанности!, – Надежда немного запыхалась во время речи.
– Хорошо, – опять замедленно дергая губами ответил Валя, – что-то еще?
– А, да! Он должен прибыть с минуты на минуту!
– Это уже поинтереснее, хорошо, Надюха, стоило того чтобы отвлечь меня, – бросив эскиз во множество других он отмахнул рукой, оповестив товарища, что тот может разогнутся в нормальное положение.
– Ты хочешь подождать его с нами?, – кинул вопрос в сторону девушки Видоплясов.
– Да, а как иначе, нас и так только трое, понимаешь ли.
– Да-да, – выдохнул в ответ парень.
– Был у родителей, Валь?, – поинтересовалась Надя перебивая неловкую паузу, – как там село наше? Стоит?
– Мама умерла, дом сгорел, несчастный случай, – холодно смотря на вечерний Киев отвечал театрал, – твой дом опустел, никого больше там не осталось.
– Эх, а я не слухом, ни духом.
– Будто бы твоей семье когда-либо было дело до своей дочери.
– Ух как грубо, Валерьян, – вставлял свои комментарии Вася, нещадно измазывая бумагу углем, стараясь передать тонкости свежего эскиза на широком формате.
– Нет, он прав, Вась. У меня и семьи не было по сути, один только папа и то, – она задумчиво глянула в пол, – и то сомнительный…
– Может этот выродок и стал причиной происходящего, – подытожил Валерьян провожая уже не первый десяток машин за окном взглядом.
В дверь раздался стук. Внутри комнате все замерло, только часы умеренно сообщали о пройденных секундах, вечерний ветерок из форточки дул в затылок, и в саму дверь. Не дожидаясь ответа, гость медленно открыл двери. Длинноволосый блондин, гладь лица сверкала белизной, а зеленый океан глаз устремился в молодых людей.
– Рад приветствовать, – погладив волосы молвил тот, – Мирослав.
