Читаем Корона войны и тени онлайн бесплатно

ЧАСТЬ 1 ДЕРЕВНЯ ГРИНСВАРД НАЧАЛО ВСЕГО Один Демоны и Побег — Соррель, куда это ты собралась? Когда мистер Льюис загородил мне дорогу своим пухлым телом, я съежилась под плащом. Владелец таверны «Перчатка» — это гора с лысой вершиной, его не обойти и не перепрыгнуть, и мимо пройти невозможно, особенно официантке вроде меня. Уставившись на его потертые ботинки, я прячу сумку с лекарствами под складками ткани, что укрывает меня от ноющей головы до подошв изношенной обуви. — Я должна передать сообщение мельнику… Взрыв похабного смеха и глухой стук кулаков по столам прерывают мою ложь. В свете фонарей главная дверь таверны всего в двадцати шагах от меня, но лабиринт столов, сколоченных из грубых досок, представляет собой переполненный пейзаж потных, пьяных клиентов и увядших продажных женщин. С работодателем, блокирующим мой выход, я даже не могу добраться до этих препятствий. — Я убрала почасовые комнаты, — предлагаю я в качестве платы за проход. — И помыла кружки для бармена, мешки с мукой уже занесли… — А что насчет лестницы? — Он подтягивает пояс своих мешковатых штанов с усилием, как будто выкорчевывает пень. — И простыней. — Я сняла простыни с веревок и сложила их. — Тогда лестница. — Когда очередной взрыв хохота раздается в пространстве, мистер Льюис указывает пухлым пальцем за моё плечо. — Ты должна отрабатывать своё жилье и еду. Я не раздаю милостыню. Он напоминает мне об этом на каждом шагу, и если я лишусь своей работы, у меня нет семьи, нет денег и никаких перспектив. — Вы очень щедры, мистер Льюис… — Я слишком щедр. — Он вздыхает, словно недовольный собой. — Ступай за метлой. Не положено быть на улице при полной посадке. — Но мельнику нужно передать заказ на завтрашнюю муку. Это не займет много времени… — Он всегда приходит к нам после того, как жена накормит его своей отвратительной жрачкой. Без моего эля его добьёт подагра. Тогда и скажешь. — Одна нога здесь, другая там… — Почему ты всё ещё говоришь? И за баром тоже подмети. Я бросаю взгляд на бармена, вечно сердитого мужчину, который не захочет видеть меня на своей территории. Под складками плаща я сжимаю сумку в руке. — Да, мистер Льюис. Повернувшись, я возвращаюсь в заднюю часть таверны через арку и говорю себе, что у меня останется время добраться до Мар, если быстро справлюсь с обязанностями. Пожилая женщина страдает без того, что я ей даю, особенно в холод и сырость этой бесконечной осени, а сегодня утром у меня не получилось выбраться. Представляя её в гнезде одеял, которое я для неё соорудила, хрупкую, как птичка, я молюсь, чтобы ей было достаточно тепло. Обходя место под лестницей, где я сплю, я направляюсь к следующему чулану. Засунув сумку в карман, я хватаю за ручку первый попавшийся предмет и поднимаюсь по протёртым ступеням, начиная с самого верха… Молодой мужчина, что живет у нас, с шумом спускается вниз, натягивая на ходу свой серый жилет. Концы не заправленной рубахи колышутся, а он насвистывает себе под нос, явно пресыщенный плотскими утехами. — Ты пропустила вот здесь, — насмехается парень, отталкивая меня в сторону. Он у нас всего неделю, приехал из Просперитуса, Восточного Королевства. Его городские манеры стали предметом провинциального восхищения, и видно, что ему это нравится. Дамы определенно оценили его монеты. Я задаюсь вопросом, когда он отчалит, чтобы мне не пришлось стирать его простыни. Поднимаясь наверх, я понимаю, что мистер Льюис жаждет застукать меня за бездельем, и пока я веду метлу от балюстрады к голой стене, не встречается ни пылинки, которую можно было смахнуть на нижнюю ступеньку. Зато достаточно звуков совокуплений. Сдавленные стоны и театральные вздохи доносятся из-за закрытых дверей женских комнат, с каждой ступенью звуки звучат всё тише, от чего мне становится легче. Саллае Мэй, неофициальная мамка продажных женщин, появляется внизу с клиентом. У неё светлые волосы, которые падают на спину, но за тридцать лет и четыре года тяжелой жизни на лице появились морщины и циничная усмешка на губах и в голосе. Мужчина идет первым, и когда он поднимается, я останавливаюсь и пытаюсь освободить для него место. Хотя я опускаю глаза, я узнаю сапоги. Очень хорошие, с полированными шпорами, сверкают серебром. Это один из сыновей мэра… — Уберись с дороги, — бросает он в мой адрес. Я стараюсь прижаться к стене, вспоминая, как в прошлом месяце помогала его жене при родах. Сын, которым он так гордится, жив только благодаря мне, и это значит, что у нас с ним есть опасный, противозаконный секрет. Я твержу себе, что именно поэтому он меня ненавидит… именно поэтому так много деревенских жителей испытывают ко мне неприязнь. За ним проходит Саллае Мэй, окутанная облаком духов. Хотя я тайком помогаю ей и другим с лечением различных недугов, никто этого никогда не признает. Но лучше так, чем открытое пренебрежение. Одиночество — нечто большее, чем просто уединение. Возобновляя свою бесполезную работу, я веду жесткую соломенную голову метлы по доскам, отшлифованным бесчисленными шагами, как речные камни. «Перчатка» была неотъемлемой частью моей деревни ещё до Великого Сдерживания, так говорят, значит, таверне должно быть уже несколько веков. Мне кажется, что я здесь застряла навсегда, дни и ночи одинаковы, а бесконечная рутина создает ложное ощущение вечности. С каждым шагом вниз время, которое меня заставляют тратить впустую, ощущается так, словно кто-то кричит мне в лицо. Лекарства в сумке — мои последние запасы корня, который я заготовила, и обезболивающее ценнее моей безопасности. Я твержу себе, что мистер Льюис вскоре займется другими односельчанами, и тогда я смогу… Резкий хлопок разрывает гул в таверне, и я поднимаю голову. На входе, стоя под ливнем, молочник мистер Кэвениш держит в руках коровий колокол, покрытый кровью. В другой руке он сжимает потроха животного, с которых по его штанине на высокие сапоги стекает зловещий сироп. — Демоны! — кричит он, заходя внутрь. — Фулкрум рушится, они идут за нами! Люди пригибаются, когда он размахивает кровавыми потрохами и спотыкается по пути к столу. В желтом свете масляных ламп его лицо выглядит гротескной маской… но ещё хуже то, что он говорит, наши общие невысказанные страхи становятся явными. — Рыщут в сумерках, преследуют нас по ночам! Её вырвали из стада, вспороли живот… Деревенские жители с оханьем дергаются назад, когда он орошает кровью их лица, и молочник поворачивается к другой группе, которая уже сменила радость на чистый ужас, который все тайно испытывали в последнее время. — Демоны вырвались из Фулкрума, они охотятся на нас… Тёмный Король возвращается! Это его звезда загорелась на небе! Я спотыкаюсь на ступенях, услышав подтверждение тому, о чём мы все беспокоились с тех пор, как убили первую корову из его стада. Но я стараюсь держаться на периферии, пока тревожная тишина не прерывается чьим-то голосом. — В лесу есть дикие животные. Многое может напасть на… — Труп нашли на юге, — выплевывает мистер Кэвениш. — Какое животное убивает коров на севере, востоке… и теперь на юге! Я предупреждал вас, когда это началось две недели назад! Я всем вам говорил! Стена, что окружает нас, не устоит… — Хватит! — грубо перебивает его мистер Льюис. В тишине догадки связываются в реальность, которая, безусловно, погубит нас — убитые коровы, странные следы… мрак, окутавший нашу деревню. Остальные думают о том же, я вижу это по сгорбленным плечам и опущенным головам. Наверное, это единственное, в чём я могу с ними согласиться, хотя им нет дела до того, что я тоже напугана. Наверняка больше, чем они. — Магия в ходу, — заявляет мистер Кэвениш. — Из-за этого ослабел Фулкрум, демоны — предвестники грядущего! Тёмный Король восстанет! Сжимаясь под своим плащом, я выхожу из света фонаря. Не то чтобы кто-то заметил меня. Не то чтобы кто-то из них мог указать на меня пальцем, не подставив себя под удар. — Выведите его отсюда, — устало говорит мистер Льюис. Когда он машет рукой в сторону двери, двое мужчин вскакивают из оцепенения, а мистер Кэвениш продолжает свой бред, когда его берут за локти и тащат обратно под холодный дождь. — Магия была использована с нарушением закона, из-за этого погибнет весь Анатос! Вы это знаете… Сам мистер Льюис закрывает дверь, прижимаясь к полотну огромным телом. Хотя я стараюсь держаться вне поля зрения, ясно, что он что-то ищет. Я молю, чтобы сия ночь не стала той, которую я всегда боялась, ночью, когда меня наконец изгонят. — Мы могли бы пойти к Провидицам, — предлагает кто-то. — Они знают… — Я уже ходил, — перебивает другой. — Они не говорят о… — Давайте, — прерывает мистер Льюис. — Допивайте свой эль. Следующий заказ — за счет заведения. Заявление немного поднимает настроение, но ему нужно сохранить посетителей, иначе он потеряет прибыль на остаток вечера… если они рванут домой к женам и детям, запирая окна и двери. Пока мистер Льюис, как утка, ходит от стола к столу, успокаивая нервные разговоры, я пользуюсь возможностью. Я быстро ускользаю, засовываю метлу в чулан и исчезаю через пустую кухню и чёрный вход. Снаружи дождь льет с бурлящего, беспокойного неба, и кажется, ночь не просто рано пришла в этот вечер, она словно стала целым сезоном сама по себе. Когда я слышу разговоры и звон колокольчика, я крадусь вдоль задней части «Перчатки» и заглядываю за угол. Мистера Кэвениша ведут по главной улице, и мужчины с ним не проявляют грубости. В мужской руке больше нет коровьих внутренностей, но колокольчик остаётся. Его душевный звук словно ведёт отсчет времени, и я думаю о ветхой стене, что окружает нашу деревню. Даже в своём упадке этот каменный вал высок, как крыша «Перчатки», и толщиной с бочку медовухи. Тем не менее, мне становится интересно, могут ли существа, чьи морды и зубы ещё не видели света, взобраться на него. Или летать как драконы. Может, баласы в нашем рве дадут нам какую-то защиту. За свои два десятка лет я оставалась затворницей внутри стен Гринсварда, лишь иногда выходя за пределы в поисках растений и корешков, которые мне так нужны. В остальном я не покидаю таверну без крайней необходимости. Я никогда не чувствовала себя в безопасности даже внутри нашей деревни, и когда я думаю о том, что на нас охотятся? Новости с других территорий Анатоса кажутся лесными пожарами, готовыми поглотить меня: слухи о животных и даже людях, которые подверглись нападению в поселениях вокруг королевских дворов. Я слышала столько испуганных шепотков в конце ночи, путешественники делятся тем, что отказываются признавать при свете дня. Молочник прав. На нас открыта охота, стена, что защищает деревню, одновременно является и защитой, и мишенью. Но он ошибается, полагая, что Фулкрум ослаблен из-за магии. Я всю свою жизнь владею крошечным запасом этой священной энергии и отказываюсь верить, что магия плохо отразилось на нас… и все в этой таверне, кто игнорирует меня, думают так же. Даже мистер Кэвениш. Односельчанам ненавистно то, что им пришлось полагаться на меня, но хоть я и отвергнутая сирота, я усвоила одну важную истину: нет ничего, что люди не сделают ради своей семьи. Нет, причина кроется в чём-то другом. И именно этого нам нужно бояться, даже больше, чем демонов, которые лишь предвосхищают гораздо более смертоносного врага. Два Мышь среди крыс Я жду, пока троица удалится подальше, и затем тихонько следую за ними, прислушиваясь к зловещему звону коровьего колокольчика. Плащ впитывает ледяной дождь, как будто жаждет холодной воды, а под моими потрепанными кожаными подошвами брусчатая мостовая скользит, как покрытое мхом русло реки. В рядах домов, сжимающих нас с обеих сторон главной улицы, ставни и двери были плотно закрыты не только из-за плохой погоды; дымовые трубы их открыты, а струйки дыма уносятся ветром. Когда до моих ушей доносится далекий скрип, я оборачиваюсь. Мост, пересекающий наш ров, поднимается, и когда доски фиксируются на низких башнях, пара часовых спускается со своего поста. Неудивительно, что мужчины направляются в «Перчатку», но я жалею, что они покидают свой пост. Но сколько пользы они могли бы принести своими вилами? Они — всего лишь гражданские, как и все мы. Наша деревня находится на самом краю Просперитуса, здесь нет королевских стражей, ведь мы — всего лишь никчемное торговое поселение. Вот почему наша стена не отремонтирована, и у нас нет защитников. Мы вынуждены сами заботиться о себе. Я фокусируюсь на своем пути, улица предо мной окутана палитрой серых оттенков, а клубы тумана извиваются и стелются под ливнем, словно беспокойные призрачные щупальца. Всё, что я слышу — это вода, капающая с крыш, брызгающая под ногами, стучащая по моему капюшону. Но я прислушиваюсь к другим звукам. Я высматриваю… другие вещи. Вряд ли часовые допустили несанкционированный вход. Что, если демон перелезет через стену? Что, если они владеют тёмной магией, так что для них всё твёрдое становится воздухом? И как они выбрались… Так же как у нас есть стена, у континента Анатос есть Фулкрум. Разница в том, что последний был создан для того, чтобы удерживать всё внутри, и Фулкрум должен был стать вечным. Книга Времени рассказывает нам историю Великого Сдерживания: после того, как Тёмный Король собрал и извратил природную магию континента, используя её для подчинения народов всех сторон света, пришла Спасительница, избавив наших предков от пыток и тирании. Действуя в тайне, она извлекла крошечные кванты энергии, всё ещё оставшиеся в ландшафте, а затем заманила злого повелителя в раскол в земле и создала закручивающееся силовое поле, которое заключило его и армию демонов… Я останавливаюсь и оглядываюсь через плечо. Затем поднимаю взгляд к небу. Из-за облаков я не вижу звезду, что появилась несколько месяцев назад, такую яркую, что затмевает всё вокруг. Я вынуждена согласиться с остальными: её присутствие несёт в себе предзнаменование беды. Когда я снова поворачиваюсь, мистер Кэвениш с охраной сворачивают за угол и исчезают из виду. На мгновение мне кажется, что я единственная живая сущность внутри деревенских стен, все остальные мертвы, а та скучная, одинокая жизнь, которую я веду, исчезла и уступила место чему-то гораздо худшему. Тревога проникает в мои нервные окончания, руки и ноги немеют, и я пытаюсь пробиться сквозь волну паники и холодную дрожь, чтобы соединиться с окружающим миром. У меня тоже есть вращающееся, бурлящее ядро, и при малейшем толчке я падаю в его водоворот ужаса и страха… Я сую руку в карман плаща и чувствую сумку с травами. Я не могу позволить себе остановиться, и уж точно не могу повернуть назад. Спешно шагая вперед, я бросаю взгляд на все двери, закрытые для меня, на все окна с закрытыми ставнями. С каждым домом я проникаю сквозь завесу стен и вижу то, что скрывается внутри. Я никогда не заходила через парадные двери, меня не встречали за столом как гостью… меня всегда скрытно заводили с заднего двора, тайком использовали для своих целей. После чего я становлюсь хуже незнакомца. Я — та, кого они знают до глубины души и желают никогда не знать… Мои ноги снова замирают. Трудно понять, что из этого — истинный инстинкт предостережения, а что — страх. Но когда тень позади меня уходит в туман, я понимаю, что глаза меня не обманывают. Что-то на улице следит за мной. Я дрожу под холодным весом плаща и чувствую, как треснувшие ногти щекочут кожу на затылке — предупреждение, которого я никогда раньше не испытывала… Прячься . Это слово, произнесенное уверенным голосом, вытесняет все мысли из моей головы и бурлящее в крови беспокойство. На протяжении всей жизни этот императив преследует меня, словно « прячься » — имя, данное мне той, кто родила меня и затем оставила в этой деревне. Сжимая складки промокшей шерсти моего плаща, я собираюсь бежать, в моем сознании всплывают всевозможные ужасные твари с клыками и когтями, они вырываются из воображения, преследуют меня. Хотя, возможно, угроза более прозаична, чем демон. Я подслушала в таверне истории о странниках, которые пытаются защитить себя от Оспы с помощью плотских утех. Хотя я ношу оспенный плащ по иной причине, я не могу избавиться от того, что он означает для всех остальных. Все улочки в моей деревне ведут на рыночную площадь, и если мне удастся добраться до неё, там найдется укрытие в пустых палатках торговцев, а также будет дежурный, который делает обходы. Возможно, он поможет мне, ведь у него есть дочь, и если я закричу, мой голос напомнит ему о ней? И я не безоружна. У меня есть маленький нож, спрятанный у поясницы, и в своем неуклюжем шаге я нащупываю рукоятку и не теряю времени, чтобы снова оглянуться назад. Когда я чувствую, как кто-то вступает в погоню, я доверяю инстинкту больше, чем своим глазам в темноте. Ближе к площади. Ближе. Ближе… Фигура, что возникает впереди, настолько меня шокирует, что, размахивая руками и скользя по брусчатке, я делаю непозволительное. Я смотрю прямо в глаза массивного бородатого человека, который преграждает мне путь. Спустя мгновение узнавания поток энергии проносится сквозь меня, и я слепну. Затем я вижу кузнеца не таким, каким он есть этой ночью, под дождем, в переулке, а в момент его смерти: его грубое бородатое лицо обожжено с одной стороны, плоть почернела, как мясо на вертеле; скуловая кость сверкает ярким белым цветом среди раны, корни его моляров — реки эмали, которые расплетаются в его обнаженных челюстях. Так же его глаз вырван из глазницы, а волосы расплавились на черепе. Он задыхается от боли и затем… Агония, в которой он пребывает, заполняет мои чувства, моё лицо искажено неописуемой мукой, лёгкие жжёт, как будто я дышу огнём, запах дыма и поджаренной плоти проникает в мой нос. Моё тело становится бесформенным, сердце трепещет, прежде чем остановиться, его смерть передаётся мне, проходит сквозь меня. Когда кузнец ловит меня в момент моего падения, его грубые руки вонзаются в мои предплечья, и он не дает мне рухнуть на мокрую улицу, как вещь, вывалившуюся из перевернутой корзины. Я чувствую, как меня затаскивают в тень, и когда он прижимает меня к своей груди, неповреждённая сторона его лица становится невыносимо ясной: черты такие же, как сейчас, ни следа старения, даже длина, цвет или густота его пышной бороды не изменились. Его смерть не так уж далека от него. Он, однако, не знает об этом. И не по этой причине он схватил меня в темноте. — Дитя умирает… — хрипит мужчина. — Ты должна прийти к моему новорождённому сыну. Сейчас! Три Где я нарушаю закон Кузнец и его семья из семи человек живут за его мастерской, неподалёку от рыночной площади, но он не осмеливается впустить меня через главный вход. Хотя время на исходе, а запах его страха свербит в моём носу, он тащит меня по узкому переулку, усыпанному грязной соломой и навозом, к задней стороне комбинации мастерской и жилого помещения. Его трясущаяся рука, покрытая трещинами и чёрными пятнами, сжимает железное кольцо крепкой двери, и я оглядываюсь через плечо, чтобы проверить, не следят ли за нами. Никого. Ничего. Я больше не чувствую преследования, и убеждаю себя, что всё напутала, и был только кузнец. Эта ложь не имеет логики, ведь опасность приближалась сзади, но иногда мне просто нужно создать реальность, в которой я смогу жить. — Сюда, — говорит мужчина. Когда я переступаю порог, кузнец заслоняет вход в дом своим огромным телом, но не для того, чтобы защитить меня. Я — последнее, кого ему хочется видеть в своём доме, и он делает всё, чтобы никто не увидел меня, даже если здесь никто и не смотрит… Запах ужасный. Свежая кровь, старый пот, лошадиные копыта и расплавленный металл. На кухне бардак: куриные кости, очищенные от мяса и хрящей, разбросаны по деревянному столу, а остатки похлёбки заплесневели на дне жестяных мисок. Пузыри с напитками выстроились в ряд, но судя по кислому запаху, я догадываюсь, что они полны медовухи, а не молока или воды для детей. — Он дальше. Ботинки кузнеца гремят по половицам, мужчина весит не меньше коней, которых подковывает, и он не извиняется за состояние своего дома. В конце концов, для него это — женское дело. Когда он отдергивает изорванную занавеску, первое, что я вижу — это дети. Четыре дочери в рваной одежде жмутся друг к другу, их бледные лица грязные, волосы спутанные и сбившиеся в клочья. Все младше пяти лет, рождались каждый год с тех пор, как кузнец взял себе новую жену. Первую жену он тоже погубил на родильном ложе, плод отказался покинуть утробу и сгнил внутри неё. Там также есть старшая девочка, подросток, и я помню, что он взял племянницу для работы. У неё измождённый вид, и она обнимает детей тонкой рукой. Она не проявляет ко мне никакого интереса, её испуганные глаза лишь беспокоятся о том, где стоит кузнец, и мне не нужно знать, сколько раз она подвергалась побоям под этой крышей. Всё это видно по тому, как она сутулит плечи и опускает голову. Я не смотрю детям в глаза. Я уже не могу вынести то, что вижу, и не хочу знать их будущее. Поворачиваюсь к соломе в углу. Молодая женщина лежит скрученная, как веревка, на кровавых одеялах, она пропитана потом и дышит поверхностно. Её распухшее тело полностью обнажено, колени широко расставлены, пуповина всё ещё связывает её с синеватым младенцем, который лежит безжизненно между её бедрами. Кузнец говорит: — Роды длились почти весь день и… Я поднимаю руку. — Тишина . Мне хочется ударить его за то, что он снова принуждает женщину к размножению. Я помню, какой она была до того, как он сделал её своей племенной кобылой… девочка моего возраста, беззаботная и прекрасная, с тёмными волосами, развевающимися за её спиной, когда она танцевала с сестрами под солнцем на деревенской площади. Сейчас она умирает, как скотина, которую использовали в хвост и в гриву. А кузнец перешагнёт и найдёт другую, которая будет растить ненужных ему дочерей и, что более важно, родит ему желанного сына, потому что у него есть на это деньги. Если эта женщина умрёт, он просто снова обратится к источнику молодых девушек. Склоняясь к соломе, я готовлюсь и смотрю на идеальное личико младенца. Глаза мальчика открыты, и когда я вглядываюсь в них… Ничего. Никаких ощущений, никаких образов. Я делаю то, что всем остальным дается легко — смотрю в чужие глаза. Во мне течёт знакомая печаль, наполняя мои вены кислым отчаянием. Я должна попытаться помочь детям, даже если ненавижу их отцов… даже если это значит, что я нарушаю закон и рискую жестоким наказанием на городской площади. Когда меня бросили в младенчестве, чужой человек позаботился о том, чтобы спасти мне жизнь. Это моё призвание — делать то же самое, единственное наследие, которому я обязана следовать. Кроме того, хотя их семьи никогда не признают меня, и они сами будут презирать меня за то, что я — скверна , самый низший из низших классов, моё одиночество отступает, когда я смотрю из-под капюшона на детей, которых спасла. Когда они живут своими жизнями, я знаю, что они живы благодаря мне, и в этом они — дети, которых у меня никогда не будет. Хотя они отвергают меня, я люблю их. И оплакиваю, когда прихожу слишком поздно. — Что с моим сыном? — требует кузнец хрипло. Я качаю головой, и мужчина начинает плакать. Он не утруждает себя вопросом о своей жене, и это возвращает меня к действительности. Я приближаюсь к женщине и хочу, чтобы все демоны пришли за кузнецом. — Элли? Её полное имя — Эллин, и слыша своё сокращенное имя, она словно приходит в себя. Её веки поднимаются, и слёзы катятся по вискам. У неё нет сил говорить, и когда я беру её руку, она горячая, как клеймо. Я не встречаюсь с её взглядом. Предчувствие её смерти ничего не изменит для нас обеих… Девушка шепчет что-то, что я не могу разобрать на фоне хриплого горя её пьяного, гниющего убийцы. — Ты должна держаться. — Я нежно смахиваю её спутанные волосы. — Завтра я смогу достать тебе лекарства. И я могу сделать для неё кое-что ещё. Если она позволит. — Уйди, — приказываю её мужу. Когда он просто стоит там, всхлипывая, я свирепо смотрю из-под капюшона. — И забери с собой детей. Они уже увидели слишком много. Кузнец вытирает нос о свой грязный шерстяной рукав. — Так ты сможешь вернуть моего сына? — Нет, но я постараюсь облегчить страдания твоей жены. Мой тон таков, что девочки дрожат и жмутся, и хотя кузнец выше меня по своему полу и положению, он слишком поражён моей дерзостью, чтобы ответить. — Уходи, — резко говорю я. Махнув рукой в сторону своих отпрысков, мужчина прогоняет дары, которые считает бесполезными, поскольку среди них нет ни одного пениса, и все девочки вскакивают на ноги. Племянница с рыжими волосами обнимает сестёр, и, когда они протискиваются мимо его массивной туши, она оглядывается на меня, выражение её лица старше самого моря. То, что светится в её глазах, заставляет меня почувствовать себя древней. — Накорми их чем-нибудь, — приказываю я кузнецу, как только дети уходят. — И не медовухой, что ты покупаешь за свои медяки. В грязной кухне нет ничего, что могло бы прокормить даже муху, и будь он проклят, кто-то должен привлечь кузнеца к ответственности за его пренебрежение. Мужчина уходит крадучись, несомненно, за пузырями с ферментированным мёдом, и то, что он не задвигает тяжёлую занавеску для уединения, приводит меня в ярость. Я вскакиваю и задергиваю складки через дверной проём. Вернувшись к Элли, я снова беру её за руку. — Тебе нужно вытужить послед. Она слишком слаба, так что мои слова — лишь воздух, и я знаю, что будет дальше, потому что уже видела это прежде. В течение дня девушку поглотит инфекция, которая уже укоренилась в её утробе, но я всё равно достану для неё лекарство. И это предел моих возможностей. Элли уже достаточно настрадалась в этой жизни, и если я спасу её от могилы, это не будет проявлением доброты с моей стороны. — Я облегчу твою боль, — выдавливаю я сквозь сжатое горло. Заглянув в холодные, влажные складки своего плаща, я достаю маленький нож из кожаного чехла на поясе. Чувствую искушение сделать им ужасные вещи. Если бы у этого зверя не было яиц, многие проблемы были бы решены. Вместо того чтобы отправиться за кузнецом, я с дрожью пускаю нож сквозь серую резиновую пуповину. Затем я хватаю первое попавшееся одеяло и накрываю Элли. Она стонет, когда грубая шерсть касается её окровавленной кожи, и я бормочу что-то успокаивающее. Затем снова смотрю на младенца. Такие совершенные черты: маленький носик и изящные губы, щёчки, которые были достаточно полными, чтобы он мог выжить. Моя месть — моя радость тому, что кузнец был лишён того, чего он так жаждет, словно сыновья — единственное на свете, что имеет ценность. Но его стремление к желаемому виду потомства так и будет стоить жизни моим сёстрам в нашей деревне. У лежанки лежит туника, разорванная пополам, как будто Элли порвала её в схватках. Я заворачиваю остывающего младенца в её складки и развлекаю себя фантазией о том, что смогу достойно похоронить останки в Месте Упокоения. Но прошло много лет с тех пор, как кто-либо осмеливался зайти так далеко за пределы стены. Я не знаю, что случится с этим драгоценным сосудом, который уже утратил искру жизни. То же самое касается и тела Элли, и горе, которое я чувствую, настолько глубоко, словно они — моя родная кровь. В своей изоляции я обнаруживаю, что мои чувства легко связывают меня с деревенскими жителями, хотя все они не признают меня. — Мои девочки… — шепчет Элли. Убирая нож, я сосредотачиваюсь на её расслабленных губах. У неё отколот передний зуб — это что-то новое. — Я обеспечу их безопасность. — Я снова беру её за руку, кровь и пот сливаются на наших ладонях, когда я произношу свою клятву. — Они отправятся к Провидицам. Храм Провидиц известен тем, что принимает брошенных женщин. Девочки и племянница будут в безопасности там, с предсказателями, в которых я не верю. По крайней мере, их стена крепка и надежна. — Он никогда… не допустит этого. Мои глаза поднимаются к кончику носа Элли. — Ты знаешь, что я могу видеть, да? — Да, — отвечает она слабо. — И что… ты можешь сделать. Но смерть… не всегда… проклятие. Я закрываю веки, осознавая, что мы с ней на одной волне. Я не спасу её так, как могла бы. — Тогда будь спокойна. Мучения от его рук скоро закончатся, и когда придёт его время, я позабочусь о том, чтобы твои прекрасные дочери и его племянница были приняты в храм. На её лице появляется вспышка удивления, но она быстро меркнет. — Обещаешь…? — Клянусь своим бьющимся сердцем. Запустив руку во влажные складки плаща, я достаю сумку, которую подготовила заранее. Мар нужны травы. Но Элли нуждается в них гораздо больше. Их следовало бы заварить в чае, но на это нет надежды. Я не доверяю кузнецу, а оставаться здесь больше не могу. Кто-то может войти, возможно, с новостями о том, что произошло в таверне с мистером Кэвенишем. Нельзя, чтобы меня видели сейчас рядом с родильным ложем ещё одной умирающей женщины. Поднимая подол плаща, я пробираюсь через слои, чтобы добраться до нижней юбки. Ножом я вырезаю квадрат тонкого хлопка размером с мою руку и использую колено как стол. Открыв горлышко сумки, я высыпаю сушеные травинки на центр квадрата. Затем сворачиваю его и завязываю углы мешочка. — Я хочу, чтобы ты сжала его зубами и жевала. — Я наклоняюсь и помогаю ей открыть рот. — Это успокоит боль. Я придаю форме плоский клин и отодвигаю лекарство в сторону, чтобы оно не перекрыло ей горло. Закрывая её челюсть, надеюсь, что она удержит комок на месте. Травы неразбавленные, они будут сильными, и я не хочу, чтобы Элли подавилась, если потеряет сознание… Облегчение приходит быстро и несёт с собой краткую ауру света. На мгновение мне кажется, что Элли покидает нас, и, дав слово, я не остановлю этот процесс. Но нет, вспышка — это обман, который создает мой разум, потому что вместе с её облегчением приходит и моё собственное. Когда Элли погружается в сон, который будет держать её на грани до тех пор, пока не остановится сердце, я вытираю слезу и осознаю, что окропила щеку её кровью. Это кажется правильным. Я поднимаю сверток в тунике и встаю на ноги. Нахожу кузнеца за его столом, полным костей; разложенные белые палочки — аллегория потребительства и вреда, что он сотворил за календарные дни и ночи, проведенные на некогда священной земле Анатоса. К его губам прижат пузырь, и он запачкал бороду, спеша приложиться к горлышку, которое затуманивает его разум. Девочек не видно, и я представляю, что они где-то прячутся, в укрытии, вдали от домашнего ада. Племянница позаботится о сёстрах, и я надеюсь, что судьба кузнеца с раскалённым огнём в его кузнице придёт к нему очень скоро. — Ты придёшь ко мне через два часа, — говорю я, укладывая мёртвого младенца на стол, прямо на кости. — У меня будут травы для неё, и ты их дашь. Мне слишком рискованно снова входить сюда, даже в темноте. Мне плевать на кузнеца, но этих девочек нужно защитить от моего присутствия. Особенно после того, что мистер Кэвениш принёс в «Перчатку» этой ночью. Кузнец с безнадёжностью проводит мясистой лапой по лицу. — Значит, она ещё жива. — Да. И ты поступишь как должно по отношению к ней. Я наклоняюсь и смотрю на него из-под капюшона. Когда наши взгляды вновь пересекаются, как молния, разрывающая дерево, я снова ощущаю его муки, и с отвратительным удовлетворением вдыхаю его раскаленную боль. Голос, который выходит из моих уст, поднимается из глубины души, вибрирует между нами, глубокий и низкий: — Я узнаю, если ты не сделаешь этого. Страх, вспыхнувший в его налитых кровью глазах — рычаг, который у меня есть над всеми жителями. В дневном свете, в безопасности фонарей и толпы, деревенские жители сторонятся меня, но при этом они обращаются ко мне. Каждый, по-своему, искал меня для незаконных дел и стал свидетелем странного и тревожного чуда. Так что, хотя танец со смертью — моя единственная особенность, они предполагают, что у меня есть и другие средства воздействия. Мне вполне достаточно того, что этот человек страшиться всего, что я могу с ним сделать. Высказавшись, я выпрямляюсь. — Похорони своего мальчика должным образом, как ты не похоронил свою жену и дочь, которых потерял первыми. И знай, что в момент твоей смерти, где бы я ни была и чем бы ни занималась, я узнаю об этом… и я возрадуюсь. Я не предупреждаю его остерегаться кузнечного горна. Не предупреждаю о скором несчастном случае. Не упоминаю об огне, которое сначала заберёт его плоть, а затем и жизнь. Я ухожу, как пришла, крадучись в ледяной дождь и опасную ночь. Завтра мне нужно будет увидеть Мар. В переполненной таверне в столь позднее время достаточно столов, которые нужно протереть, беспорядка, который нужно убрать, кружек, нуждающихся в мойке. Но не всё это, и даже не мой пожилой пациент, оставленный на ночь без помощи, занимает мои мысли. Другая сторона меня, та, что в основном скрыта и которую я не воспринимаю как себя, вырвалась на свободу, и как лошадь, выбежавшая из стойла, нет лёгкого способа вернуть гнев и месть под контроль. Так трудно видеть одно и то же, из раза в раз. И быть использованной и выброшенной, как эти молодые женщины. Возвращаясь к таверне, я почти надеюсь встретиться с тем, что шло по моим пятам. Хотя я бежала от того, что преследовало меня ранее ночью, мою собственную правду игнорировать нельзя. Я — одно из тех существ в темноте, которых боятся деревенские жители. И в таком моём настроении они имеют полное право бояться. Четыре Прибытие незнакомца В таверне особенно шумно. Мужики из деревни размахивают кружками, запрокидывая головы назад, когда они запускают свой смех, как пушечные ядра, в то, с чем вторжение мистера Кэвениша заставило их столкнуться. Воздух пропитан смрадом кислого пота и резкостью эля, и, скользя к очередной пустой кружке, я проверяю дверь. С тех пор как я вернулась, мне удалось несколько раз пробраться в мою нору под лестницей и приготовить больше жевательных свёртков для Элли. Её мужу лучше бы появиться. С мрачным выражением лица я пробираюсь сквозь столы и стулья, которые занимают большую часть пространства. Барная стойка тянется вдоль дальней стены, и я направляюсь к концу изрезанного и запятнанного прилавка, добавляя свою долю к дюжине или около того, которые мне придётся убрать до конца вечера… Раздается крик и грохот падающих стульев. Затем взрыв хохота, когда трое мужчин, которые не могут идти прямо, начинают пробираться к выходу. — Не стой там, возьми швабру, — приказывает мистер Льюис. Он появляется из дверного проёма в углу, который ведёт в его личные покои. В своём ворчливом недовольстве мужчина является полной противоположностью жены, которую он потерял пару лет назад. Я пыталась спасти её, но упустила нужный момент. Я могла бы поверить, что он злится на меня за это, но на самом деле я не нравилась ему даже до того, как он овдовел. — Да, мистер Льюис. Швабра и ведро находятся за барной стойкой, и бармен, который тянет рычаг бочки так, будто хочет вывернуть себе руку из сустава, сверкает на меня взглядом, когда я вхожу на его территорию. Он — единственный, чьё отвержение не обижает меня. Ему не нравится его работа, не нравится таверна, не нравится мистер Льюис. Ему вообще никто и ничто не нравится. Рядом с личной дверью нашего работодателя есть водяной насос и слив, и я ставлю ведро со шваброй под кран. Металлическая ручка тёплая на ощупь, и когда и прилагаю силы… — Да! Давай! — Давай … — …давай! Начинается речитатив, и разговоры утихают. Саллае Мэй бросает игривый взгляд на потного, бородатого мужчину, который зовет её громче всех. На ней платье небесно-голубого цвета с таким глубоким вырезом, что один основательный вздох полностью откроет верхнюю часть её кормилиц, а длинные светлые волосы накрывают голые плечи подобно шали. — Медная монета, так? — поддразнивает она, подходя к бородачу, приподнимая юбку и ставя изящную ножку в чулке между его ногами на сиденье стула. Когда медяк оказывается у неё в руках, она поднимает его вверх, и клиенты замолкают, переходя на шепот. Все взгляды в зале прикованы к Саллае Мэй, и она, спрятав пенни в декольте, дефилирует к барной стойке. Бармен выглядит так, будто собирается уйти, но ныряет под прилавок и достает тонкий бокал на изящной ножке. — Спасибо, — говорит женщина с преувеличенной вежливостью. — Это не дёшево, — бурчит мистер Льюис. Саллае Мэй высоко поднимает фужер, усаживаясь на барную стойку. — Я тоже не дешевка. Я уже видела этот трюк… ну, мы все его видели, но мужчинам нравится наблюдать за тем, как она делает глубокий вдох, а мне неинтересно её дыхание… поэтому, пока Саллае Мэй прочищает горло, я пользуюсь моментом, когда толпа успокаивается. Толкая ведро к месту, где ушедшие пьянчуги разлили несколько кружек, я опускаю грязную швабру на пол. На барной стойке Саллае Мэй открывает рот и издаёт высокий звук в бокал. Голос проникает в ухо, как нож, и она делает его ещё выше и громче. Выше. Громче. Выше… Стекло разбивается с брызгами, сверкающими в свете фонаря. Вздохи и аплодисменты звучат громко и продолжительно, как будто она подняла коня над головой. Саллае Мэй в восторге от внимания и остаётся на месте, держа тонкую ножку бокала и поправляя свои волосы… Дверь открывается. То, что входит внутрь, высасывает весь звук и воздух из таверны. Воин возвышается не менее чем на шесть длин . Его мощное мускулистое тело облечено в ржавую металлическую сетку и чёрный кожаный плащ, массивные ноги завернуты в чёрную кожу. У него на бедре висит кортик, на втором — кинжал, а из-за плеча торчит толстая рукоять широкого меча, всегда готового к бою. Никто не двигается, даже Саллае Мэй не осмеливается слезть с барной стойки. Мужчина делает шаг вперед и хлопком обрубает холод за дверью. Его волосы длинные и чёрные, заплетены в косы по обеим сторонам, чтобы не мешать лицу. Он чисто выбрит, челюсть квадратная и четкая, нос прямой, как стрела. Я стараюсь не встречаться с его взглядом напрямую, но периферийное зрение подсказывает мне, что один его глаз потерян в бою: шрам разрезает бровь и тянется к виску, мутная белизна смотрит на мир. Однако эта травма ничуть не умаляет его силу и власть… или сексуальную энергию, которая искрит словно молния. Он обладает… животной красотой. Продажные женщины явно осознают его мужественность. Вокруг столов они расправляют крылья так, как это не имеет ничего общего с их профессией. Мужчины, напротив, похоже, совсем перестали дышать. Мистер Льюис поднимает на плечи свои подтяжки, которые свисали небрежно. Его голос напряжен, когда он говорит: — И чего ты хочешь? Как будто он уже устал от того, что эта дверь открывается навстречу неприятным сюрпризам. Воин медленно осматривает таверну, а пьяницы шевелятся на своих местах, напоминая мне беспокойное стадо, осознающее, что на пастбище вошел голодный хищник. Пока мы все ждем, когда он заговорит, я догадываюсь, что большинство думает то же самое, что и я: нет королевских отличий. Значит, он — наёмник в активном поиске, и когда он найдет свою цель? Прольётся кровь. — Комнату, — говорит он низким, резонирующим голосом. — И что-нибудь съестного. Пять Сон о лошадях — Отнеси это ему. Давай, вперед. Бармен нетерпеливо толкает в мою сторону жестяную тарелку. На ней лежит кусок хлеба, кусок сыра и жареная индейка. Вся еда холодная, приготовленная накануне поваром и мной. Я удивлена, что бармен не отнёс всё сам. Он не желает иметь дело с топливом, но мистер Льюис не хочет, чтобы я подходила к еде или напиткам из-за оспы. Я занимаюсь исключительно пустыми тарелками. Смотрю на наёмника и тоже не хочу к нему приближаться. Он завладел всей таверной, как свирепая зимняя буря, понизив температуру и заставив всех присутствующих съежиться. Заведение опустело, большая часть пьяниц, спотыкаясь, покинули его, ведомые инстинктом самосохранения, а женщин спровадил наверх мистер Льюис. К их большому разочарованию. Наш работодатель уселся за соседним столом с двумя пастухами и фермером, прислушиваясь к моему с барменом разговору. Между тем его подозрительный взгляд остаётся прикованным к наёмнику. Когда он нетерпеливо кивает в сторону мужчины и затем сердито смотрит на меня, я понимаю, что у меня нет выбора. Хотя у меня никогда его по-настоящему не было. — Да, сэр. Я вытираю руки о плащ. Они дрожат, когда я беру тарелку, а без того тихие голоса становятся ещё тише, когда я начинаю путь через столы. Безусловно, мужчины хотят увидеть, что в итоге сожрут: меня или еду. Наёмник допил свою порцию эля. Кружка стоит у него под локтем, пустая. Когда я подхожу ближе, я чувствую его взгляд на себе и становлюсь медовухой — чем-то, что он поглощает. Я держу глаза на его руках, замечая зажившие царапины и мозоли. У него отсутствуют первые фаланги обоих мизинцев, и я гадаю, как он их потерял. Представляю, что его взяли в плен, и кто-то с лезвием угрожал ему. Если именно так нанесли эти увечья, я также предполагаю, что тот, кто это сделал, не выжил, чтобы поделиться своей историей. — Спасибо. — Его голос удивительно мягок, и я уловила акцент. — Я голоден. Вернувшись к реальности, я осознаю, что просто стою перед наёмником, и ставлю наконец тарелку на стол. Когда он не двигается, мне приходится наклониться и подтолкнуть блюдо к мужчине. Вблизи, его торс оказывается массивным под кожей и сталью боевого снаряжения, а руки выглядят толстыми, как стволы деревьев. Он из Просперитуса? Сомневаюсь. Судя по слухам, Король Рем Справедливый строго контролирует своих поданных, наёмникам не разрешается входить на его территорию и нарушать установленный порядок. Ну, почти на всю территорию. Нарушение границ здесь, в нашей деревне, просто не будет иметь значения для короля. Я прочищаю горло. — Не хотите ли ещё эля… — Да, хочу. Мужчина протягивает мне кружку вместо того, чтобы позволить мне самой её взять. Я стараюсь не касаться мужских рук, когда беру тяжесть, но в последний момент он сдвигает указательный палец. Прикосновение к моему большому пальцу — это шок, искры пролетают между нашей плотью. — Не меняй мою кружку, — говорит он тихо. — Если ты не против. В трансе я отворачиваюсь и чувствую его взгляд на себе, пока возвращаюсь к бару. Когда я ставлю кружку перед барменом, тот отшатывается, как от проказы, и я понимаю, о чём он думает. Я уже стала жертвой болезни, и ему не хочется касаться того, что принадлежит мне, если оно не было предварительно тщательно вымыто. — Он хочет оставить за собой эту, — объясняю я. — Тогда наполни сама. Я захожу за бар, беру тряпку и накрываю руку, чтобы меня не обвинили в загрязнении напитка. Затем я наливаю пиво из бочки и вскоре оказываюсь снова возле стола. Наёмник кивает, когда я ставлю пиво рядом с тарелкой, и когда он смещается в бок, я инстинктивно отпрыгиваю в сторону. Хотя, с учётом размаха его плеч, для него нет недосягаемого расстояния. Мужчина замирает в полуповороте. — Тебе не стоит меня бояться. Медная монета, которую он достаёт и двигает вперёд, скрипит по грубой деревянной поверхности стола. Всё в мужчине кажется очень громким. Хотя, с другой стороны, он высосал все звуки с нашего континента. — Для тебя, — говорит он мне. Я качаю головой и отступаю назад, как раз в тот момент, когда дверь таверны открывается. Все, кроме наёмника, поворачиваются. Что ещё может прийти… Кузнец входит и без труда находит меня среди рассеянных посетителей, его большой живот поворачивается ко мне, словно ведомый компасом. Я бросаю взгляд на изогнутые часы над баром. По крайней мере, он пришёл вовремя. — Твой друг? — спрашивает меня наёмник. — Приятного аппетита. Я опускаю голову, хотя она и скрыта под капюшоном, и спешу к задней части заведения. Никто не останавливает меня, даже мистер Льюис. На лестничной площадке я наклоняюсь и открываю задвижку на двери своего укрытия. Протискиваясь внутрь, я ориентируюсь благодаря свету, который проникает сквозь щели в ступенях сверху. У меня есть лежанка, которую я тщательно поддерживаю в чистоте, и ряд плащей, висящих на крючках, которые я прибила к изнанке лестницы. Здесь также есть мой рабочий стол — не более чем выброшенная доска, установленная на две стопки кирпичей. Собрание маленьких глиняных горшочков содержит различные мази, а моя ступка наполнена высушенными листьями, с которыми я не закончила работу. Собранные кулёчки, которые я успела подготовить для Элли, упакованы в один из моих мешочков, и я хватаю лекарство. На выходе я сталкиваюсь с кузнецом и вкладываю мешочек в его мясистую лапу. — Каждые четыре-пять часов ей нужно класть свежую порцию в рот. Поручи своей племяннице. Завтра я принесу больше. Кузнец смотрит на маленький мешочек, как будто не видел ничего подобного прежде. — И я похороню своего сына на Месте Упокоения… — Я забочусь только о вашей жене, которая всё ещё жива. Травы повлияют на её зрачки, я узнаю, давали ли ей… У нас появляются зрители. В дверном проёме стоят Мистер Льюис и наёмник со шрамом, который принёс с собой бурю. Тарелка, которую я принесла, находится в левой руке воина, и он держит тяжёлый оловянный груз с едой так, будто это всего лишь травинка. — Отведи его в восьмой номер, — приказывает мне мистер Льюис. Кузнец опускает голову и уходит, как нечто, чему самое место в лесу, а не в таверне или гостинице. Мистер Льюис уступает ему дорогу. Наёмник — нет. Кузнец прижимается к грязной стене, чтобы пройти мимо. — Да, сэр, — отвечаю я. Сгребая свой плащ, я поднимаюсь по лестнице, и, когда воин следует за мной, я думаю о том, что он редко бывает ведомым. Мой наниматель остаётся внизу, наблюдая за нами, но не потому, что он защищает меня. Ему — как и всем остальным — любопытно узнать, как этот убийца, шагающий по моему следу, отреагирует на меня, чтобы понимать, что может прилететь уже в их сторону. Второй этаж «Перчатки» представляет собой пещероподобный коридор с закрытыми дверьми, освещённый масляными лампами, которые оставили на потолке и стенах следы копоти. Я шагаю прямо, и судя по стонам и скрипу кроватей, работа буквально кипит, несмотря на нашего нового постояльца. Я отчаянно краснею, когда веду его в последнюю комнату слева, и чувствую присутствие мужчины позади себя, половицы протестуют под его весом, мягкое звяканье его оружия и кольчужной брони звучит как шипение свернувшейся гадюки. Хотя он принёс с собой холод, наёмник заставляет меня думать об огне: в данный момент он притушенный и сдержанный, но потенциал разрушения никуда не делся, и я говорю себе, что именно из-за этой скрытой угрозы моё тело ощущает каждое его движение. Но по какой-то причине мне не страшно. Я чувствую себя… живой. Когда мы подходим к двери, я собираюсь открыть её для наёмника, но длинная рука поверх моего плеча сама толкает панель. Рука пахнет кожей, металлом и кедровым мылом, и я делаю глубокий вдох, смотря в темноту комнаты, которая ему отведена. Только полоска беспокойного золотистого света проникает внутрь, и, несмотря на это, мужчина просто заходит. Он не знает, что его ждёт внутри, но похоже, его это совсем не беспокоит. В конце концов, всё, что обладает хоть каплей инстинкта самосохранения, будет убегать с его пути. Когда наёмник поворачивается, свет из коридора освещает только его фигуру. Он не просто часть теней — он укротил их. — Ты не войдешь? — спрашивает он, ставя свою тарелку и кружку так, чтобы они не были видны. — С какой ста… — Я прочищаю горло. — Что, простите? — Или этот деревенский парень уже уплатил за твои услуги? — Я чувствую, как его взгляд скользит по моему плащу. — Не важно, я могу подождать, пока буду есть. С хмурым лицом я пытаюсь понять. — Кузнец? У меня с ним нет дел… — Не похоже на то. — Мужчина пожимает плечами. — Не зачем стыдиться наших профессий, верно? Я делаю то, что умею лучше всего за плату, так что не осуждаю других за то же самое. Кто-то кричит от удовольствия в другой части коридора, словно подтверждая слова наёмника, и я могу лишь недоуменно уставиться на сетку, покрывающую его грудь. Оставляю недоумение в стороне, когда вспоминаю все незаконные вещи, которые я делала, и думаю, что быть принятой за проститутку гораздо лучше, чем рисковать чем-то близким к моей правде. — Я рада, что ты понимаешь, — бормочу я. — Так, ты вернёшься? Когда закончишь с ним. Поднимая полы плаща, я подаюсь ближе. — Ты не знаешь, что это? — Конечно, знаю. Это оспенный плащ. Оценивая мощь его тела и длинные струящиеся волосы, я качаю головой и вспоминаю, как Саллае Мэй и другие женщины смотрели на мужчину с жадностью, которая не была притворной. — Зачем кому-то вроде тебя платить за такую… как я? Его ноздри раздуваются, когда мужчина делает глубокий вдох, и, закрыв глаза, наёмник немного откидывает голову назад, словно наслаждаясь чем-то. — Луговые цветы. Солнечный свет. И… свежий минеральный источник в чаше из кристаллов. — Наёмник выпрямляется, и его голос становится совершенно другим, он нежно касается меня: — Ты пахнешь свободой, которую я имел когда-то давным-давно. Как ты можешь не быть прекрасной? Прежде чем я успеваю ответить, мужчина протягивает руку. В центре лежит медная монета, которую он положил на стол внизу. — Возьми это. И вернись. В последующей паузе одиночество, которое всегда определяло меня, смешивается с потребностью, которую я никогда не испытывала прежде. Я — дева, совершенно нетронутая, и до сих пор моя одинокая жизнь была наименьшей из моих забот. Стоя рядом с этим незнакомцем? Внезапно я задумываюсь, каким же на самом деле является половой акт. И я решаю, что в кои-то веки мне может захотеться поделиться своим телом, особенно с ним… — Нет, — резко говорю я. — Я не вернусь сюда. — Почему? Я выпаливаю: — Я не знаю тебя. — Ты можешь звать меня Мерком. — Он кланяется. — А ты…? — От слова «наёмник» [1] ? — И нет, мне не хочется знать, как его зовут. Он уже слишком близко, несмотря на расстояние между нашими телами. — Твоё имя — твоя работа? — Точно. А как же зовут тебя? — Я — Соррель [2] . — Я поднимаю подбородок, хотя моё лицо скрыто под капюшоном. — Это моё имя. Его голос снова смягчается, и я ощущаю, как произносимые им слова стекают по моей коже. — Как дикие лошади, которые носятся на берегу океана. Мои глаза широко распахиваются. — Что…? — Я побывал во всех уголках Анатоса. И в местах, где никому не следует появляться. Самое прекрасное зрелище, которое я когда-либо видел — береговая линия, где дикие лошади бьют копытами по прибою, а морская пена становится их гривой и хвостом. Мой сон. О котором я никому не рассказывала. Внезапно в висках стучит головная боль, и по причинам, которые я позже буду пытаться понять, я заикаюсь: — Иногда ночью мне снятся лошади, которые бегут по пляжу… их копыта гремят по прибою, а их гривы щекочут мне лицо, пока мы мчимся вдоль берега океана… Наёмник держит старую монету между большим и указательным пальцами, кончик мизинца приподнят. — В их шерсти нет ни чёрного, ни белого. Они — чистая медь, и когда солнце льётся сверху, они сверкают, как только что отчеканенная монета. — И затем он произносит моё имя: — Соррель. Когда я снова фокусируюсь, мужчина оказывается прямо передо мной, переместившись без звука. Я так сильно хочу встретиться с его взглядом, что дрожу, но удерживаю свой взгляд на его горле. — Возьми. — Он вдавливает медь мне в ладонь и сжимает мои пальцы в кулак. — За твои услуги внизу. Мы посмотрим, что будет дальше. Я раскрываю пальцы, которые он крепко сжал вокруг монеты, пребывая в замешательстве. Она была потемневшей, но сейчас металл сверкает, как будто только что отчеканенный… точно так же, как шкуры тех лошадей, которые я вижу в своих снах и пытаюсь вспомнить в часы бодрствования. — Что это за магия? — шепчу я. — Никакой магии. Мои глаза поднимаются к его губам, и всё исчезает. Свет позади меня и темнота вокруг него, «Перчатка» и моя деревня, территория Просперитуса. Сам Анатос. — Ты лжёшь. — Мои слова скорее напоминают дыхание. Что удивительно, ведь в моих легких нет воздуха. — Смотри на меня, — приказывает наёмник. — Ты не можешь по-настоящему увидеть кого-либо, не встретившись с глазами. Что-то в его тоне выдергивает меня из оцепенения, и я опускаю взгляд на медь. Монета внезапно снова выглядит такой же, как раньше — поверхность грязная и тусклая. — Никогда, — бормочу я. — Я никогда не посмотрю на тебя. — Моя рана так ужасна… — Его рука поднимается, как будто он касается своего изуродованного лица. — …что она вызывает у тебя отвращение? — Нет. — Теперь ты лжёшь, — протянул мужчина. — Знаешь ли, оба моих глаза работают исправно, несмотря на внешний вид, так что моё уродство мне хорошо знакомо. — Я под оспенным плащом, — резко отвечаю я. — Твоя внешность и любые её недостатки мне не важны. — Так посмотри на меня нормально и докажи это. В ответ я протягиваю ему монету. Он ничего не делает. — Забери. — Она твоя. — Нет, это не так. И я не хочу быть в долгу перед тобой или кем-либо ещё. — Услуги, которые оправдали её стоимость, уже были оказаны. — Мужчина отводит руку в сторону. — Моя еда и пиво были поданы весьма охотно. И меня провели в эту комнату. Я роняю монету, которая отскакивает от голых половиц. Она всё ещё звенит, когда я оставляю наёмника одного в темноте. Но именно я остаюсь одна, убегая от всего, что он хочет, и всего, что я должна отрицать. Прячься . Шесть Мой единственный и верный друг — Соррель, твое желание обмануть Смерть обернется смертью для тебя самой. На следующее утро я игнорирую эту высокомерную тираду, деловито загружая маленький очаг свежими дровами. Чайник почти готов, а на дно жестяной кружки я положила последние высушенные листья ансли . Оценивая уменьшающийся запас дубовых поленьев, я понимаю, что мне нужно будет собрать ещё, когда я выйду за пределы стены. — Ты слышала, что я сказала? — требует бывшая Леди Мархомен из Просперитуса. — Не увиливай. — Укрытая капюшоном своего плаща, я бросаю на неё сердитый взгляд через плечо. — Ты выпьешь всё, каким бы горьким оно ни было. — Я выпью немного и буду ворчать на протяжении всего процесса. На лежанке моя пожилая подруга Мар завернута в не сочетающиеся одеяла, которые я собрала из запасов постоялого двора и тайком принесла в эту заброшенную обувную лавку. Лежа там, такая хрупкая, такая изможденная, она выглядит как новорожденный младенец, неспособный позаботиться о своих самых элементарных потребностях, полагаясь на меня, чтобы я пришла, когда смогу. Каждый раз, когда я появляюсь здесь, я рискую тем, что нас обеих раскроют, но моя подруга — бремя, которое я не могу сбросить. Никто в деревне не позаботится о ней, а моя совесть и так достаточно тяжела. Мне также нравится её ехидная компания. — Я не планирую задерживаться на земле Анатоса, — говорит Мар. — Обязательно растягивать мою агонию? Слова моей подруги пронизывают меня. Она не была моей первой остановкой в этот мрачный и холодный рассвет. Я пошла проверить Элли и не смогла дойти дальше заднего двора за кузницей. Кузнец загружал её тело на повозку, его дочери и племянница стояли в дверях, словно все они желали последовать за ней в могилу. Предполагая, что он вообще удосужится выкопать ей могилу. — Ты сегодня молчалива, — замечает Мар. — Это не так, и ты знаешь, что мой настой только для облегчения боли. — Я снова бросаю на неё взгляд. — Хотя подозреваю, что твои жалобы на вкус дают тебе жизненную цель. Если ты остановишься, то сразу умрешь. Пренебрежительный жест выдает высокое положение, которое она когда-то занимала, и я представляю себе драгоценные кольца на её пальцах и накрашенные ногти. — Ты будешь скучать по мне, когда меня не станет. Наклонившись к потрескивающим языкам пламени, я заматываю руку в длинный рукав своего шерстяного плаща и всё равно ощущаю тепло, когда снимаю закипающий чайник с железной подставки. Когда я наливаю воду, высушенные листья водоворотом вьются в жестяной кружке, и я представляю, как её прах развеивается на ветру. Мне нужно прочистить горло. — Ты продолжаешь это пить, — повторяю я хрипло. Не в состоянии унять свою боль, я убираю боль Мар, нравится ей это или же нет. А ей не нравится. Пока отвар настаивается, я бросаю взгляд на убогий интерьер. Моя единственная подруга живет в том, что когда-то было обувной мастерской, пока сапожник не переехал ближе к деревенской площади. Полки, которые когда-то хранили запасы мастера, теперь представляют собой рёбра конструкции, обрамляющие все стены. Тут и там оставленная обувь, покрытая пылью, тонкие слои которой смягчают контуры башмаков так же, как сваленные одеяла, которыми я накрываю Мар, скрывают её усталое тело. — Так, что ты там подслушала в этом твоем захудалом заведении? — спрашивает подруга. — «Перчатка» не моя. — Я помешиваю настойку погнутой ложкой. — И новостей нет. — Ты лжешь, девочка. Были ещё зарезанные коровы? Сдерживая проклятие, я качаю головой и удивляюсь, зачем вообще что-то ей сказала. С другой стороны, страх подобен воде. Он найдет щель, чтобы проявиться. Мар фыркает. — Звучит как «да». — Я молчала… — Значит, нападение ещё одного демона. Моргая, на изнанке век я вижу мистера Кэвениша, стоящего в дверях таверны, с окровавленными кишками в одной руке и похоронным коровьим колоколом в другой. — Мы не знаем, что это… — Что ещё одновременно столь жесткое и умное может обитать в лесу? Или ты думаешь, что лесные волки достаточно умны, чтобы пользоваться компасом? Какое направление они выбрали на этот раз? Я представляю Мар при дворе Просперитуса, одетую в шелка и окруженную слугами, и размышляю о жизнях, где отсутствие воспоминаний — это дар. Её разум сохранял остроту, так что она всё ещё помнила своё падение с высоты, как слабую дрожащую ладонь поймали и предложили ей приют скромный даже по меркам её садовников. Тем не менее, Мар никогда не жаловалась. Она не говорила о том, что произошло. Возможно, именно так она справляется. Когда треск пламени между нами становится громче, я лгу: — Мы в безопасности здесь, за стенами деревни. — А ты приносишь мне дрова для моего очага и своё мерзкое зелье, собирая материалы за пределами обрушающихся камней. — Тихим тоном она добавляет: — Я о тебе беспокоюсь. — Я — последний человек, о ком тебе стоит волноваться. Сейчас, когда листья осели на жестяное дно, я оборачиваю кружку в ткань и подаю настой. Когда я протягиваю чашку, Мар берет её своими костлявыми руками, хоть и качает головой. — Расскажи мне новости, тогда я выпью. В противном случае оно остынет. Я встречаю её сердитый взгляд, осторожно избегая смотреть ей напрямую в глаза. — Только ты, Мар, можешь шантажировать своим благополучием. — Сработало? Я сижу у подножия лежанки. Хотя Мар не может видеть моего лица, я склоняю голову, чтобы скрыть румянец. — Вчера вечером в таверну пришел мужчина. Я мгновенно жалею о своём признании. Именно так я подставилась с демонами, мёртвыми коровами и сторонами света на компасе. Но, с другой стороны, мне больше не с кем поговорить. — В этом логове порока много мужчин, — сухо замечает она. — Время пить. Или это все новости, которыми я готова поделиться. Мар ворчит, но всё же делает глоток из чашки. — Какая дрянь. Ты не повар. А сейчас — расскажи мне об этом мужчине. Детали о наёмнике проникают в мой разум: его чёрные волосы, военное облачение и мускулистое тело ослепляют меня, даже несмотря на то что мои глаза остаются открытыми. — После его появления это была самая тихая ночь, которую когда-либо знали стены таверны мистера Льюиса. Мар фыркает. — Единственный способ найти подобие тишины в этой пивной ловушке — с головой завернуться в одеяло. — Ты никогда не была там. — С улицы слышно. — Когда я киваю в сторону чашки, Мар качает головой. — Ты не сказала мне ничего нового. У нас уговор. Что с этим мужчиной? Выдыхая, я осторожно подбираю слова. — Он был одет для боя… на нём было достаточно оружия, но я не заметила никаких знаков отличия. Ты знаешь о каком-нибудь тайном отряде Короля? Может, о солдатах, которые защищают Его из теней? Почему-то мне хочется, чтобы этот незнакомец оказался благородным человеком. Или хотя бы не преступником. — Как ты поняла, что он из Просперитуса? — спрашивает она. — Я… не знаю. Просто предположила. Я мало что знаю о других трёх Королевствах Анатоса, только обрывки сплетен, которые я слышала и которые не вызывают у меня желания посетить их: опасные места с опасными людьми. Почему демоны не выбирают более подходящих жертв, чем мы? Но с другой стороны, если Фулкрум терпит крах, возможно, все они и есть жертвы. Мар делает глоток по своей воле, и, когда она морщится, кажется, будто она из привычки поднесла тёплую кружку к губам и ожидала чай. — Каждый солдат королевского двора обязан носить королевский герб, — говорит Мар решительно. — Таково правило, независимо от того, на службе ты или нет. Так что, либо твой человек из другого двора с отличными устоями, либо… — Либо что? — Я качаю головой. — И он не мой. — Либо он наёмник. В таком случае ему было бы разумнее покинуть даже это жалкое поселение на краю Просперитуса. Нашему Королю не по нраву грязные дела наёмников. Его повесят, если поймают. — Прежде я не видела здесь ни королевской стражи, ни его представителей. — Насколько тебе известно. Хотя я старательно избегаю взгляда подруги, её губы сжимаются в тонкую решительную линию, и мне становится любопытно, сколько всего она не рассказала о своём прошлом. — Но ты видела? — подталкиваю я. — Мар, ты видела… — Хватит о вооруженных мужчинах. Что насчет демонов? — Она смотрит на меня острым взглядом. — И не пытайся оградить меня от информации, девочка. Я имею право знать всё, что знаешь ты. Вспоминая свой бег сквозь темноту и холодный дождь, я вновь ощущаю тот сигнал тревоги, что дрожью пронзил моё тело. — Скажи мне, — приказывает Мар с мрачным выражением лица. — Я боюсь, что что-то проникло в деревню прошлой ночью. Я шла сюда и почувствовала… что-то за спиной. — И раз я не собираюсь упоминать кузнеца, я добавляю: — Вот почему я не пришла. Мне пришлось развернуться. — Демоны. — Она показывает лунный серп над грудью, указательный палец и большой образуют ребристую букву «С» над сердцем. — Они среди нас, это точно. — Но на пути сюда не было ничего необычного. Никто не пострадал, никакого шума. Возможно, это просто игра моего разума. — Не стоит приходить ночью. — устало выдыхает Мар. — Я уже говорила тебе об этом. — Мне нужно работать на кухне, в течение дня я готовлю хлеб и сыры… — А если тебя убьет демон, пока ты пытаешься помочь умирающей старухе… это лучше, чем слегка опоздать на смену, за которую тебе не платят? — Мистер Льюис предоставляет мне кров и пищу… — Которые ты отрабатываешь до изнеможения. С этого момента ты будешь приходить только днём… — Мар. Лучше, чтобы меня не видели поблизости. Ты это знаешь. В глазах мэра нет разницы между магией и лекарственными травами. — Он — аспинхол . — Я охаю от ругательства, а Мар улыбается, наслаждаясь своей дерзостью. — К тому же деревенские жители не позволят преследовать тебя, учитывая, сколько детей ты спасла. — Они презирают меня. — Нет, они боятся тебя. — Мар взмахивает рукой в своем стиле. — И им плевать на меня. То, что происходит здесь, никому не интересно. — Мне не плевать. — Я стучу ногтем по жестяной кружке. Тынь. Тынь. Тынь . — Пей ещё. Мар морщится, и, впервые без возражений делает то, что ей сказали. И под треск огня я возвращаюсь к моменту, когда была одна с тем наёмником в неосвещённой комнате. Он был так невозмутим перед тенями, которые поглотили слабого человека. Он также думал, что я как Саллае Мэй — что меня можно купить на короткое время. Для его удовольствия. Моё лицо горит, но не от стыда. Мне интересно, что было бы, если бы я взяла его медяк и сделала то, что он приказал мне… и не могу поверить, куда ведёт меня мой разум. Я должна быть осторожна с ним, и я осторожна. Но есть что-то ещё. Переведя взгляд на очаг, я смотрю в пламя, наблюдая за колебаниями света, за тем, как языки тепла переплетаются и изгибаются друг к другу… Внезапно вернувшись в реальность, я смотрю на свою старую добрую подругу. Она откинулась назад на подушки, пустая кружка висит у неё в руке, а внимание, кажется, сосредоточено на чем-то вдалеке между нами. — Мар? — Я забираю кружку и стучу по её плечу. — Мар. Посмотри на меня. Мар. Как только я начинаю беспокоиться, что превысила дозу, она поворачивает голову в мою сторону, как будто возвращается из какого-то далекого места в своем сознании. — Я хочу, чтобы ты сделала для меня кое-что, Соррель. Хотя я стараюсь не прикасаться к людям, я беру её ладонь в свою. — Конечно. Всё, что угодно. Когда она снова замолкает, я начинаю возиться с одеялами свободной рукой, как будто это может оживить её… — Ступай к тем полкам. — Её скрюченный палец указывает через узкую комнату, жесткий, как сучок на ветке. — Третья сверху. Её голос звучит не повелительно, как бывает, когда она приказывает мне. Я не уверена, какой именно тон она использует. Я ставлю кружку и подхожу к указанному месту. — Мар? — Панель, она шатается. Нажми на стыке с молдингом. Я нахожу трещину, и под давлением дерево уступает, открывая тёмную щель. Я оглядываюсь через плечо и жду указаний. — Продолжай, — говорит она тихо. — Достань это. — «Это» это что? — Твоё будущее. Запустив руку в отверстие, я думаю о крысах, ищущих укрытие от холода и сырости в протекающих стенах лавки. Но вместо маленьких бешеных зубов я чувствую что-то похожее на бархат. Я пытаюсь вытащить предмет, поражаясь, насколько это тяжело… Красный бархатный мешочек завязан сверху золотой лентой, которая ловит блики пламени. — Что это? — повторяю я. — Открой. Неуклюжими руками я выполняю указание… Королевские монеты высыпаются мне на ладонь и падают на пол, приземляясь сверкающим звенящим хором у моих ног. — Мар… — выдыхаю я. Моя пожилая подруга садится так, как не могла сделать этого целый месяц. — Когда меня изгнали, я утащила их в подоле своего платья. Поскольку я всё ещё была законной женой дворянина, меня не обыскивали. Переворачивая монету в ладони, я замираю от восхищения. — Я никогда не видела золотой монеты. Как же они прекрасны. Каждая королевская днака украшена гордым профилем бородатого короля с одной стороны и свирепой головой грилона с другой, и о, как ощущается их тяжесть. Они полны ценности. — Я хочу, чтобы ты забрала всё и ушла сегодня. Когда её повелительное распоряжение доходит до меня, я резко оборачиваюсь. — Что? Я никуда не собираюсь… — Мы не в безопасности здесь. Если ты что-то почувствовала прошлой ночью… — Это был только мой страх. — Я в это не верю. — Мар снова опускается с тихим стоном. — Моё время подходит к концу, и я понимаю, что единственное, о чём я думаю — это ты… Я хочу прервать её, но Мар заставляет меня замолчать, вскинув руку. — Меня лишили детей, когда изгнали из двора, никто из них не потрудился найти меня или предложить милостыню на моё содержание. Следовательно, ты — моя единственная дочь, и ты заслуживаешь всё, что у меня есть. Я сдерживаю слёзы, ведь никто никогда не признавал меня. Мар как будто чувствует мои чувства и говорит мягче: — Когда я мирно помру в этой постели — и мы договорились, что ты не будешь вмешиваться — больше не останется уз, связывающих тебя с этой деревней. Ты должна уйти, и уйти сейчас, чтобы я не провела свои последние дни в тревоге. Я аккуратно складываю то, что осталось у меня в руке, в бархатный мешочек. Затем я присаживаюсь и подбираю остальные монеты одну за другой. Я осматриваю все, переворачивая, хотя они абсолютно одинаковы: Грилон и Король. Грилон и Король. Грилон и… Нет, одна из них отличается. На ней изображён молодой король, а с обратной стороны — корона. Без сомнения, это старая монета, когда король Рем только взошёл на престол. — Соррель. — Ты не можешь называть меня дочерью и ожидать, что я тебя покину. Кроме того, рожающие женщины, такие как Элли, нуждаются во мне. И дети. Но я не произношу это вслух, хотя Мар знает, чем я занимаюсь. А ещё я трусиха. Хотя у меня бывают всплески силы, они скоротечны, потому что это не моя истинная натура. Даже с золотом я была бы бесполезной там, во вне, парализованная тревогой и потерянная перед большими опасностями Анатоса. Я не выживу за стенами этой деревни. Мар снова поднимает свой искривлённый палец и указывает на меня. — В жизни каждого приходит время, когда нужно выбирать себя, а не других. Ты должна сделать это сейчас. Речь идет о выживании. Возьми монеты, купи себе лошадь у мистера Браунли и уезжай. — Если я расплачусь такой монетой? — Я поднимаю последнюю золотую днаку . — В этой деревне или где-то ещё? Меня примут за воровку. Только члены двора могут ими расплачиваться… и вообще, я никуда не уеду… — Ты должна. — Голос Мар становится тише, хотя мы наедине. — И кто-то с твоими способностями едва ли беззащитен. — Я не знаю, о чём ты… — Соррель. Моё имя произносят с такой настойчивостью, что я едва не смотрю Мар в глаза. И в тишине, наполняющей пространство между нами, я чувствую подавляющий страх, который гремит в моём сердце. — Я не смогу… выжить там одна, — протестую я. — Я недостаточно сильна. — Так найди кого-то, кто сможет тебя защитить. — Мар кивает на монеты. — И они помогут тебе — золото можно переплавить. Его ценность не в образе короля, а в самом металле. — Но что насчёт тебя? Кто принесёт тебе еду и воду… — Мой сон в эти дни такой глубокий, что я с трудом возвращаюсь в сознание, у меня нет ни жажды, ни голода. Скоро я уплыву за горизонт и обрету вечный покой с моим отцом, который любил меня, и с моей матерью, для которой я была драгоценностью. Я пресытилась Анатосом и готова к этому. Моя единственная забота… это ты. Я прячу последнюю монету обратно в мешочек, и, когда приятный перезвон затихает под красным бархатом, я представляю наёмника в таверне, рукоять его широкого меча, вырастающего над тяжёлым плечом. — Здесь всё течёт. — Я указываю взглядом на лужу в углу у заколоченного окна. — Следует использовать часть монет, чтобы перевезти тебя в лучшие условия. — Нет. Ты возьмёшь все и обеспечишь своё будущее тем, что у меня осталось в этом материальном мире. Я кладу небольшое состояние обратно в укромное местечко и закрываю пространство доской. — Я вернусь с едой и лекарствами к ночи… — Соррель, я никогда не просила у тебя ничего, даже когда всё это началось между нами. Я возвращаюсь к тому моменту, когда впервые увидела Мар на рыночной площади месяц назад. Она пыталась удержать буханку хлеба и горсть ягод, хромая в своих лохмотьях. Несмотря на полдень, я вмешалась и помогла ей, удивившись, что она живёт в доме, который все мы считали пустующей лавкой. С тех пор я возвращалась снова и снова. — Ты важнее этой деревни, — говорит Мар серьёзно. — Важно сберечь то, что ты можешь сделать… — Я ничего не делаю. Не в силах оставаться на месте, я занимаюсь бесполезными делами, разворачивая и складывая одеяла на лежанке, переставляя жалкую стопку дров возле очага. — Подойди ко мне, дитя. Моё тело откликается на зов Мар раньше, чем разум успевает решить, хочу ли я подойти к ней: и вот я уже сижу рядом. — Ты так и не покажешь мне своего лица? — Когда я не делаю попытки снять капюшон, она вздыхает. — Мне всё равно, если ты изуродована. Мар берёт меня за руку. Её рука так отличается от моей, обнажённая до самых основ, кости и связки резко выступают под тонкой кожей, усыпанной возрастной пигментацией. В своем молчании она умоляет громче, чем если бы говорила, но есть множество причин, по которым я не могу сделать то, что она хочет, то, что она приказывает. Главная причина — я чувствую, что если возьму монеты, то ускорю её смерть. А я не знаю, что буду делать в этой деревне, в этом мире, без моего единственного верного друга. Семь Вылазка за пределы стены Поздним вечером я выхожу через чёрный вход «Перчатки» и направляюсь к сторожевым башням и мосту над нашим рвом. Я не поднимаю глаз с брусчатки, но ощущаю поток деревенских жителей вокруг себя: их разговоры, плеск воды в вёдрах, скрип дров, которые они несут на плечах — всё это успокаивает меня, хотя не должно. В признаках нормальной жизни я вижу доказательство того, что мы не в опасности, хотя это и ложное умозаключение… — Ещё одна, ага. — В самом деле? В какой стороне? — Туша была на юге. Пора пересчитать всё поголовье. Я склоняю голову ещё ниже в надежде, что мой капюшон убережёт меня от подобных разговоров… и когда этот трюк не срабатывает, я понимаю, что рядом только мужчины. В обычные времена женщины тоже бы сновали вокруг, они бы пригоняли мелкий скот, который пропускали за стены, когда стемнеет, приводили детей домой готовить ужин, приносили бы стирку с реки. Интересно, это указ мэра, о котором я ещё не слышала, или же все мужья, отцы, дяди и братья коллективно решили проявить твёрдость. И Мар думает, что я смогу выжить одна, даже с её золотом? Каменная арка соединяет две сторожевые башни, и в туннеле слышится краткое эхо. Я поднимаю взгляд и стараюсь сосредоточиться на целых участках камней, а не на тех, где крошится раствор. Я вновь выхожу на убывающее солнце и окидываю взглядом луга, которые волнами простираются к далёкому краю леса. Заборы пастбищ стоят так же крепко, как всегда, без прорех, но лошадей там нет. Аналогично, ни овец, ни коров, щипающих траву. Очевидно, скот заперли в амбарах. Не так уж отличается это от женщин в домах. Но никто не останавливает меня, когда я перехожу на мост. Доски, по которым я ступаю, скользкие от грязи, и, скреплённые гвоздями, они шире главной улицы нашей деревни. Я отказываюсь смотреть вниз на грязную воду. Мы на высоте не менее десяти-пятнадцати длин , вне досягаемости баласов — красноглазых, рогатых, зубастых чудовищ, которые кишат в нашем рве, и я не хочу думать о том, насколько они голодны. Мне интересно, демон сможет противостоять нашим стражам-рептилиям, и я страшусь своего вывода. Достигнув конца моста, я ступаю на грунтовую дорогу, которая, извиваясь, уходит влево и вправо. Разнообразные тропинки, хорошо протоптанные, но размоченные дождями, являются притоками от этих больших источников, и я выбираю одну из них, которая ведёт меня через луг к лесной границе. Никто больше не идёт этой дорогой, так что я остаюсь одна среди зелёных и жёлтых травинок. Над головой ярко-синее небо, солнце сверкает, хотя из-за его низкого положения на горизонте воздух прохладный, и я радуюсь своему плащу. Долго на своих мыслях я не задерживаюсь. Даже при дневном свете тревожная звезда, которая внезапно появилась на нашем небе, достаточно яркая, чтобы быть видимой. Клянусь, она приближается, и вид её яркого света заставляет меня жаждать облаков. Поэтому я сосредотачиваюсь на снежной шапке Драконьей горы. В данный момент ни одно из великих чешуйчатых созданий не патрулирует своё логово, но много раз я видела их, нарезающих большие круги у скалистого пика. Воистину ужасные существа, но они как осы, охраняющие своё гнездо. Пока ты не трогаешь их, драконы остаются в своей огнедышащей интроверсии, и кроме того, они гораздо больше предпочитают грилонов нам — тощим людям — в качестве пищи. А если против одного из них выступит демон? Дракон, вероятно, победит. Сомнение в моих мыслях заставляет меня ускорить шаг. Когда я подхожу к границе леса и пробираюсь в переплетение ветвей, моя тропа исчезает, но я знаю, куда иду. И хорошо, ведь сквозь листья, ставшие настолько тёмно-фиолетовыми, почти чёрными, пробивается лишь слабый свет заката. Эта последняя стадия изменения цвета означает, что они вот-вот упадут, и к весне на земле образуется свежий слой компоста для растений, которые мне предстоит вырастить. Грунт под ногами мягкий, и в воздухе стоит густой земляной запах. Обычно это меня успокаивает, и такие вылазки для сбора трав — время для отдыха. Но не сейчас. Я достаю свой ножик, и сердце замирает в груди, пока я стараюсь держать шаги ровными и тихими. Я не хочу находиться здесь в столь поздний час, но Мар нужно что-то большее, чем настой листьев ансли , который я ей даю. Цветущий ночью алсааг — вот что мне нужно сейчас, ведь он обладает целебными свойствами для сердца и дыхания. Если я смогу наполнить её тело силой, возможно, Мар останется со мной чуть дольше. Я бросаю взгляд на положение солнца — оно теперь ещё ниже к горизонту, чем когда я покидала кухню «Перчатки». Сумерки необходимы для моего сбора, так как цветущие бутоны нужно срывать в момент, когда они распускаются, иначе их компоненты бесполезны… Я чувствую что-то отвратительное и останавливаюсь. В воздухе витает запах гниения. Первая мысль — рвануть обратно в деревню, но, Судьбы , а что если это Элли? Что если её мерзкий муж просто выбросил тело девушки в лесу? Я следую за ужасным зловонием, листья и ветви мешают, словно руки пытаются удержать меня. Я борюсь с ними, всё больше отклоняясь от курса, голова кружится… — О… Боги, — шепчу я. Мёртвая корова лежит на спине, бедное животное с сердцевидными копытами на безжизненных тонких ногах. Живот разорван, внутренности отброшены в стороны, как будто то, что её убило, было привередливым в выборе пищи. Я отступаю назад и закрываю рот и нос руками, чтобы меня не стошнило. Останки пролежали здесь некоторое время — судя по ленивым мухам, которые уже насытились, а дневное тепло вновь разожгло зловоние. Смотря в её молочные безжизненные глаза, я ничего не вижу, ничего не чувствую. Хотя, впрочем, её смерть произошла как минимум неделю назад. Я поднимаю взгляд, заранее зная, что увижу… Солнце садится прямо в линию с останками. На западе. Последняя точка компаса. Слабый звук вырывается из моего рта, и я отступаю назад, пока не упираюсь спиной в ствол дерева. — Судьбы … мы обречены. Всё внутри меня кричит о том, что мне нужно вернуться в деревню и рассказать остальным… и я знаю, что они мне поверят, ведь туша здесь. Останки говорят за себя. Но потом я думаю о Мар. Мне нужны эти особые листья, чтобы помочь ей остаться в живых, особенно сейчас, когда она приняла меня так, как мать принимает своё дитя. Хотя сбор может стоить мне жизни здесь, по близости с тем, что растерзало эту корову. Я просто буду быстрой. Спотыкаясь и падая, я отбиваю ветки с пути и осматриваю землю, пока свет продолжает стремительно угасать, зловещая звезда становится всё более заметной, словно она охотится за мной. Моя сумка для сбора бьётся о бедро, плащ цепляется за колючки и ветви, капюшон тянет назад, почти слетает с моей головы. Алсааг — это стеснительное растение, прячущееся в лесной подстилке под листьями размером с тарелку, и я знаю, что должна замедлиться, иначе пропущу его жуткое свечение. Но, чувствуя прилив страха, я мчусь всё быстрее и дальше, быстрее и дальше… Вдруг я осознаю, что углубилась очень далеко в лес. Я останавливаюсь и оглядываюсь. Так много теней, смыкающих круг, преследующих меня, точно так же, как это было прошлой ночью, когда я бежала по деревенской улице. Возможно, я пропустила характерное свечение растения, но если я вернусь назад и ничего не найду, будет слишком поздно снова заходить так далеко. Я продолжаю идти, пытаясь осматривать подлесок, хотя на самом деле мои глаза только и делают, что выискивают демонов. Я представляю их вдвое больше взрослого человека, с зубами хищника, с когтями грилона и… Что-то щекочет мой нос, и я провожу рукой по лицу под капюшоном. Когда это происходит снова, я замечаю, что в воздухе что-то есть. Чёрные вихри кружат в пространстве, как снежинки, и на ветвях, на тёмных листьях, на моих рукавах скапливается нечто. Прежде чем я успеваю задуматься об этом, я замечаю первое свечение. Наконец-то. Там, где растет алсааг , под широкими листьями уоллса падают нежные тени. Я плюхаюсь на землю и вырываю сердцевидные цветы из их гнезд листвы. В воздухе разносится запах мертвой туши, и я вновь вспоминаю корову, хотя мне не нужно напоминание. Как нечто, способное так мощно поддерживать жизнь в теле, может пахнуть как труп, оставленный на жаре? Это всегда казалось мне одной из худших шуток природы, и я подавляю тошноту. Рядом растет ещё больше, но моя работа замедляется из-за того, что я постоянно оглядываюсь и отмахиваюсь от клочков, падающих с неба, хотя над головой нет ни облака… и это не снег. Я углубляюсь в заросли, и от чувства, что время уходит, мои руки дрожат. Образ Мар, пытающейся приподняться на лежанке, толкает меня вперед, и я становлюсь ещё более решительной, чем когда-либо, чтобы сохранить её жизнь… Вдруг шум в ушах говорит мне, что я зашла слишком далеко. Словно рядом со мной река, хотя я знаю, что воды здесь нет. Я также осознаю, что этот едва слышный рёв означает на самом деле. Позже я задумаюсь о том, почему пошла вперед, но одно останется верным. Моя жизнь меняется в тот момент, когда я вырываюсь из леса и ступаю на бледный рыхлый песок, который подбирается к стволам деревьев и убивает корневую систему древесного периметра. Стоя среди скелетоподобных кангасов и таллси , я вытягиваю шею и смотрю вверх, вверх… вверх. Фулкрум — это гигантская воронка передо мной, горизонтальная полоса бурлящей энергии, простирающаяся на столько, насколько глаза видят в обе стороны. Высокий, как само небо, он закручивается вправо, а глухой рёв проникает в сознание. Это чудо не состоит из выцветших частиц, запертых в его вихре. На самом деле земля была обезвожена и втянута в завихрения, выбрасываемая на поверхность вверху и вновь поглощаемая внизу в бесконечном цикле, который продолжается веками. Я видела это чудо всего несколько раз раньше, и по спине пробегает дрожь, тело реагирует на электрический заряд. Фулкрум — это чистая магия, вся элементарная энергия, оставшаяся после восхождения Тёмного Короля к власти, собранная Спасительницей и сосредоточенная здесь во время Великого Сдерживания. Чтобы удержать Зло и его армию нежити. Но что-то катастрофически не так. В центре завихрения чёрные сгустки пробрались сквозь бледные волны. Полосы гнили вплелись в нашу защиту, вот источник чёрного снега. Молочник прав. Фулкрум терпит крах. А внутри него Тёмный Король и его демонические солдаты готовы к… Сначала какофония слева не доходит до меня на фоне гудения Фулкрума и ужаса того, что я вижу. Но затем мой слух фокусируется. Крики. Кто-то попал в беду. Восемь Зло приходит за мной и тобой Я бросаюсь вперед, моя мягкая обувь не находит опоры в песке, а плащ путается под ногами, даже когда я хватаю его складки и откидываю в сторону. Пронзительные крики становятся всё громче, пока я следую за ними вдоль Фулкрума, и я начинаю беспокоиться о женщинах, кем бы они ни были. Кто решился выйти так поздно и уйти так далеко от деревни? По крайней мере, здесь на открытом воздухе ещё осталось немного света… Краем глаза я замечаю тень, которая стремится ко мне, и наклоняюсь, чтобы хищная птица не схватила меня. Вот только это не птица. Я теряю равновесие и падаю лицом в рыхлый грунт, переворачиваюсь в тот самый момент, когда чёрное щупальцеобразное ответвление одного из колец Фулкрума пытается меня схватить и тут же отступает обратно в вихрь. Что бы это ни было, оно снова бросается на меня, и я отталкиваюсь назад, поднимая облака песка, не зная, как далеко дотягивается полоса. Судьбы , эта скверна живая и разумная, хищник из чёрной магии, и она выбрасывает больше чёрного снега, хлопья зла падают повсюду. — Пошла прочь! — кричу я, формируя знак лунного серпа над сердцем. Я бросаю взгляд на рваную линию деревьев, но затем крики снова проникают в моё сознание. Я устремляюсь вперед, отказываясь уступать собственному страху, и обхожу изгиб Фулкрума… Сцена, которая открывается передо мной, кажется нелогичной, и её составляющие фиксируются серией фокусных точек — первой из которых является понимание, что это не женщины и не девочки. Это трио мальчиков, примерно двенадцати лет. И они не в опасности. Они — мучители. Дракон лежит на песке, его переливающиеся чешуйки поблекли до болезненно белого цвета, одно крыло искривлено под неправильным углом, длинная пасть открыта, серый язык свисает, пока он борется за дыхание. — Ещё! — кричит один из мальчиков. — Бросай ещё! Блондин из троицы подходит к мёртвому кангасу , отрывает ветку и начинает танцевать, подпрыгивая на носках своих кожаных ботинок. Его друзья хихикают, когда дракон дергается и его морда подрагивает. — Давай! Давай… Мальчик быстро движется, бросаясь к огромной голове зверя. С диким ударом он попадает в глаз. Дракон вздрагивает от боли, издавая стон, и ерзает слабыми лапами на песке… — Остановитесь! — кричу я. — Сейчас же! Мальчики поворачиваются ко мне, и мгновенно виноватое удивление на их лицах сменяется презрением ко мне, которому их научили взрослые. — Она нам не помеха, — говорит блондин. — У неё просто оспа! Другие двое начинают насмехаться — хорошо знакомая мне реакция: — Оспа у тебя, оспа-оспа-оспа, уродина с оспой, у тебя… Я иду к ним, ярость заставляет меня забыть о своём месте в иерархии. — Если ты ещё раз ударишь этого дракона… — И что ты мне сделаешь? — насмехается блондин. — Заразишь меня оспой? Мой отец посадит тебя в тюрьму! Взбудораженный, он кружит вокруг дракона, снова и снова бьёт существо палкой, пока оно больше не вздрагивает и не дергается. Дракон просто лежит там, куда упал с небес, медленно умирая, вокруг кружит муха, которая унижает его последние мгновения. — Остановись, немедленно… — Ты не заставишь нас! — говорит один малец, подбирая ветку и присоединяясь к другу. Они носятся вокруг дракона, хохочут, а великолепное существо закрывает глаза от усталости и смирения… В ярости я вытягиваю правую ладонь. — Вы оставите его в покое, или я вас прокляну! Все мальчики замирают, даже блондин-подстрекатель, который стоит у раненого крыла дракона. И пока они смотрят на меня в полном шоке, я понижаю голос, нечто внутри меня вырывается на свободу и начинает атаку: — Ты знаешь, кто я, — рычу я. — Ты знаешь, на что я способна. Оставь дракона в покое. Ветка выпадает из руки блондина… Из Фулкрума вырывается одна из чёрных лент. Прежде чем я успеваю предупредить мальчика, прежде чем другие ребята это успевают заметить, светловолосый мучитель оказывается в захвате чёрного песка, его выдергивают с земли, как сорняк. С пронзительным криком ребенок бьётся в плену, его руки и ноги вертятся в воздухе, он издаёт вопли, похожие на те, что привлекли меня к нему и его друзьям, только теперь эти крики оправдывают мои предположения: Он в смертельной опасности. Мальчик продолжает умолять о помощи, поднимаясь всё выше и выше, не как миниатюрный человек, пытающийся подражать худшему проявлению мужской агрессии, а как ребёнок своего истинного возраста… — Ты — демон! — кричит мальчик, оставшийся на границе леса. — Я всем расскажу! Это ты во всём виновата! Пока он убегает, оставшийся друг пытается помочь и подходит слишком близко. Его хватают в тот момент, когда блондина, как пищу, поглощает чёрный песок, его душераздирающие крики затихают в рёве, когда начинается страдание следующей жертвы. Рванувшись вперёд, я бегу мимо дракона и прыгаю, чтобы схватить ногу оставшегося мальчика. Вцепившись обеими руками, я держусь изо всех сил и кручусь вокруг, как рыба на крючке, мой плащ развевается, ловя воздух. — Помогите! — его мучительная мольба — материал для ночных кошмаров. — Помогите! Помогите… — Фергус, я тебя держу! У нас с ним есть своя история, даже если из нас двоих я единственная, кто о ней знает. После его рождения он не мог дышать, и я — причина, по которой он дожил до этого момента, чтобы умереть здесь, у Фулкрума. И он умрёт. Я теряю силы, и его обувь сдаётся вместе со мной. В тот миг, когда мы расстаёмся, мои глаза устремляются к его, и электрический разряд, пронизывающий моё тело, предшествует боли, которую я никогда не испытывала раньше. Жгучей, разрывающей, проникающей — я корчусь, падая на землю, а мальчика затягивает в чёрную ленту. Моё приземление оказывается жёстким, дыхание перехватывает, голова откидывается назад так, что в затылке звенит от оглушительного удара. Нет времени на восстановление или попытки убежать. Дальше Зло приходит за мной. Чёрная песочная спираль тянется ко мне, и я пинаю её, пятясь к линии деревьев, капюшон заслоняет мне обзор. Если мне удастся добраться до мёртвых кангасов , я смогу ухватиться за стволы… Но моя нога попадает в хват, и меня тащит к Фулкруму. Я пытаюсь уцепиться за что угодно, но песок ускользает сквозь мои цепкие пальцы, и снова я оказываюсь в воздухе. Именно тогда я вижу рогатое лицо в чёрной ленте. Что-то ужасное смотрит на меня так, как будто знает меня. Соррееллллллль… Когда моё имя вырывается наружу, я кричу и понимаю, что не смогу выбраться живой. Зло заявляет на меня права, словно ждало этого момента. Девять Дракон и Рыцарь Вспышка солнца спасает меня. Когда меня поглощает тьма, плащ закручивается вокруг тела, крепко сжимая хват, а ноги затягивает в Фулкрум, мимо моего лица проносится вспышка золота. Затем раздаётся нечеловеческий визг, такой громкий, что вместо звука я ощущаю его как боль в ушах. Хватка Фулкрума на мгновение ослабевает. И снова вспышка золота. Ещё один оглушающий визг. Я снова падаю. Я ударяюсь о песчаную землю, на этот раз приземляясь лицом вниз, капюшон накрывает голову. Когда я пытаюсь вдохнуть, рот наполняется песком, и сквозь кашель и хрипы я пытаюсь понять, почему само солнце приняло человеческую форму… и защищает таких, как я. Затем я поворачиваю голову и вижу… то, что должно быть мифом. Темнокожий рыцарь в золотых доспехах на ослепительно белом скакуне сражается с чёрной тенью своим золотым мечом, лезвие сверкает как огонь, когда он защищает меня. Как воплощение грации и силы на боевом коне, рыцарь размахивает оружием, парирует удары и разит в ответ… Внезапно скверна отступает в Фулкрум, лента исчезает, странный снег прекращается, визг затихает до такой степени, что его не слышно за обычным гулом магического барьера. Мой спаситель поворачивает своего скакуна ко мне и одновременно спешивается, его золотая броня усиливает закатный свет, а выразительное лицо подчеркивается ореолом от драгоценных металлов на его теле. Я почти встречаю его взгляд, но вовремя осознаю ошибку. Его губы шевелятся, но я не слышу ничего, кроме собственного громкого сердцебиения… Он опускается на колено, и я чувствую его взгляд на капюшоне моего плаща. — Девица? Дрожащей рукой я натягиваю капюшон ещё ниже… и песок попадает мне в глаза. Я моргаю и тру глаза, заикаясь: — Вы… спасли меня. — Недолго. Я не знаю, что это было. Ты из деревни Гринсвард, дреа ? Маленькая , так он называет меня. Я могу только кивнуть. Мне кажется, что я проглотила половину Фулкрума, но это лишь часть того, что парализовало меня. Лицо, что я видела в чёрной полосе, имя, произнесенное вслух, те мальчики, теперь мёртвые, этот рыцарь, появившийся вовремя… — Мы должны вернуть тебя к твоей семье. — Он указывает на почти тёмное небо остриём своего золотого меча. — Здесь ты не в безопасности. Не дожидаясь ответа, он крепко хватает меня за руку и поднимает на ноги. Я шатаюсь и смотрю на его широкую грудь. Знак Двора Просперитуса не удивляет, как и отражение моего засыпанного песком неопрятного плаща. — Милорд, — хриплю я, пытаясь сделать реверанс. — Не беспокойся об этой ерунде. Он едва ли не несет меня к своему великолепно коню, а лошадь безразлично оборачивается на нас, как будто видела слишком много… и закутанная женщина, пахнущая песком, недостойна её реакции. Когда меня поднимают и усаживают за седлом, я слышу стон и оборачиваюсь в сторону звука. Дракон завис на грани смерти, страдает, лежа без всякой надежды на земле. Его огромная грудная клетка поднимается при рваном вдохе, а на выдохе зверь закрывает глаза, сдаваясь… — Подождите! Только рыцарь ставит ногу в стремя, чтобы оседлать коня, как я слетаю с него и мчусь к зверю. Я слышу мужской крик, но игнорирую его и останавливаюсь на расстоянии вытянутой руки от дракона. Вблизи он кажется ещё больше, и как же красивы его чешуйки — каждая идеально подогнана к следующей по всему телу, перелив всё ещё виден, даже когда зеленый и фиолетовый цвета уже померкли. Все ряды колеблются, когда он неравномерно дышит, и встреча меня, крылатое существо с трудом шевелит своими огромными задними ногами и маленькими передними лапами. Когда его крыло на мгновение поднимается, я представляю дракона в полете, высоко над снежными вершинами его дома, где он ищет лишь уединения и покоя. Я шепчу хрипло: — Мне так жаль… — Что ты делаешь! Отойди от этого существа! Морда дракона кривится, и он пытается приподнять свою огромную голову, когда золотой рыцарь подскакивает ко мне. Когда придворный воин хватает меня за руку, я вырываюсь. — Нет! Я должна помочь ему… — Ты с ума сошла? Тварь ещё жива… — В этом и дело! Я могу помочь ему, потому что ещё не поздно. Золотой рыцарь на мгновение шокирован моим тоном, и прежде чем он успевает оправиться от оскорбления своей чести, я подхожу к голове дракона, к его челюстям, полным острых как бритва зубов, и его ноздрям, из которых вырывается огонь. Существо делает все возможное, чтобы следить за мной, но очевидно, что оно на последнем издыхании. Становясь на колени, я делаю глубокий вдох… и смотрю прямо в его глаза… Я всасываю воздух с испугом и успеваю заметить продолговатые зрачки лишь на мгновение, прежде чем меня захлестывает страдание дракона. Боль в моём боку и левой руке невыносима, дыхание становится тяжелым, но есть и другие травмы. И тогда я вижу и чувствую смерть, и это ужасно. Дракон страдает всю ночь напролет, им играют надоедливые хищники, прежде чем его сердце наконец останавливается, когда утренний свет заливает его израненное тело. Из пасти вырывается рваный стон, словно моя жалость приносит ему хоть какое-то облегчение… Моё тело дергается назад, и на секунду я думаю, что это спазм от того, что я чувствую. Но затем рыцарь пытается схватить меня за обе руки… — Отпусти меня! Когда я вырываюсь из захвата, мой спаситель отступает назад и смотрит вниз. К своему ужасу я вижу свой маленький нож в руке — абсурдное проявление самообороны против его доспехов и значительной силы, но я в отчаянии, а это дает мне преимущество. — Уходи, — приказываю я ему, перекрикивая гул Фулкрума. — Я для тебя ничто… убирайся! — У тебя кровь! Игнорируя мужчину, я снова становлюсь на колени рядом с драконом. — Я позабочусь о тебе. Доверься мне. Зверь моргает, двойные веки вертикально сходятся. Пульсирующую вену, идущую вдоль шеи, трудно найти, настолько медленное сердцебиение, и я не уверена в его анатомии. Но я нахожу её и удерживаю взгляд, наклоняясь вперед. Я прикасаюсь кончиком ножа к узору чешуи, которая на ощупь гораздо мягче на нижней стороне массивного подбородка. — Я приду за тобой, — клянусь. — Я не отпущу тебя и не потеряю. Хотя на самом деле я никогда раньше не пыталась воскресить животное. Глубоко вдохнув, я сжимаю челюсти… Сильным толчком я вонзаю нож в его горло, прямо в вену. Дракон едва вздрагивает, и когда пурпурная кровь заливает мою руку, теплая и скользкая, я опускаюсь так, чтобы мы смотрели друг другу в глаза, почти нос к носу. Голова дракона почти равна размерам моего тела. Заглядывая в его душу, я вижу, как предвиденное мною будущее меняется. Рассветные лучи вокруг тела в момент смерти заходят за горизонт и сменяются ночным небом, полным звёзд. Они закручиваются в плотный круг, а та странная, новая, ярчайшая звезда остаётся неподвижной. И затем наступает сумерки — последний всплеск персикового, розового и оранжевого заката на западе… Мы здесь, в этот момент. Прямо сейчас… Я делаю ещё один глубокий вдох, и кожу стягивает, как будто мой скелет и мышцы расширяются, внутри меня растёт ожидание, словно перед прыжком. Нужно правильно выбрать момент. Мгновение до, мгновение после — и запретная энергия, которой я каким-то образом управляю, не сработает. Вдруг вспыхивает яркий свет, и дракон оказывается окутан зеркальной субстанцией, исходящей от его тела, покрывающим конечности, крылья, шипастую спину и хвост. Это жизненная сила внутри него находит физическое выражение перед тем, как смерть возьмет своё. Говорят, в Анатосе больше нет магии. Это ложь. Сама жизнь — есть магия. Сейчас . Затаив дыхание, я рукой формирую знак лунного серпа и с головой ныряю в поток энергии. Шок всегда в новинку — независимо от того, сколько раз я это делаю; он одновременно ледяной и обжигающий. По причинам, которые мне никогда не удавалось понять, я являюсь магнитом для жизненной силы; она прилипает ко мне, пока я плыву сквозь мерцание, направляясь к сердцу источника. В центре груди дракона, где находится его сердце, образовалась прореха, и когда я проникаю в утечку своим телом, всё, что вырвалось на свободу, приходит со мной. Я проникаю в квэйл — священное внутреннее пространство, где обитает душа. Я стою на скользкой, но прочной земле и оглядываюсь, пока переливающийся уровень у моих ног начинает подниматься, всё, что последовало за мной, возвращается на своё место. Вот он — разрыв. В верхней части квэйла прорыв отражает смертельную рану, и я поднимаю руку. Я не понимаю, как я делаю то, что делаю, откуда исходит этот дар или почему я всегда знала свою роль, но, когда я протягиваю ладонь к рваной дыре, она затягивается так, чтобы осталась лишь небольшая щель для души, возвращающейся домой. Уровень серебристой субстанции поднимается по моему телу, достигая колен, затем бедер, талии и ещё выше… достигая груди, горла, подбородка. Я всегда чувствую панику, когда мой рот и нос закрыты, хотя я не дышу в этом другом измерении. Я — это моя собственная энергия и ничего более здесь. Я ухожу, когда сосуд заполняется, давление нарастает до тех пор, пока меня не выбрасывает как незваного гостя; мой выход запечатывает дыру за мной. Возвращение в собственное тело — болезненный процесс, и я слышу, как вырывается вздох, когда я втягиваю воздух, но звук доносится издалека. Я заваливаюсь на бок, осознавая, что приземляюсь на песок, но это ощущение снова оказывается дистиллированным, когда я касаюсь земли. Ясно одно: величественный дракон приходит в движение. Подпрыгнув на мощных задних лапах, расправляя крылья на полный размах, чудовище извергает поток огня, который я не ощущаю, даже когда пламя мерцает вокруг меня. Его чешуя вновь сверкает изумрудным зеленым цветом и целой гаммой фиолетовых оттенков — от глубокого аметиста до бледной лаванды. А на правом крыле рана, которая вывела его из полета, имеет неровный, но полностью заживший шов. Зверь не удостаивает меня ни взглядом, ни рычанием, когда взмывает в воздух; мощные порывы ветра от его крыльев обдувают мой онемевший корпус. Вверх, вверх и прочь он уносится из ямы в песке, что была его преждевременной могилой. И когда дракон взмывает всё выше, он закрывает ту яркую, тревожную звезду. Небесное сияние на его чешуе — световое шоу, достойное радуги, и как же я завидую его свободе, пока существо летит к снежному венцу своего дома. Наблюдая из-под капюшона, мои глаза наполняются слезами от печали, ведь я знаю, что никогда не смогу побывать так далеко от… Золотой рыцарь наклоняется ко мне, и хотя я стараюсь не встречать его взгляда, я чувствую, что благородное темнокожее лицо искажено благоговением. — Это ты, — говорит он с почтением. — Тебя… я ищу. Десять Кровожадная толпа — Джулиан Вайз из Просперитуса, к вашим услугам. Золотой рыцарь снимает шлем и кланяется с такой галантностью, при виде которой, несомненно, женщины влюбляются в него с первого взгляда. Затем он обращает свой взор к тёмному западному горизонту и протягивает мне руку. — Нам нужно уходить, не так ли? Он обеспокоен ночью и Фулкрумом. Я же беспокоюсь о том, почему рыцарь считает, что знает меня и нуждается во мне. Трудно решить, какая из этих опасностей более серьезная, и это ещё мягко сказано. Я принимаю его помощь и поднимаюсь на ноги, потому что чувствую слабость, но нам нужно разойтись, ему и мне. — Нет, спасибо. Я сама доберусь… Он поднимает меня, как будто я ничего не вешу, и снова несёт к своему коню. Ранее молчаливый жеребец, который даже не обратил внимания на воскресшего дракона, вдруг начинает метаться на месте и фыркать. Его проницательные глаза устремлены куда-то за песчаное кольцо леса, на тени, скрывающиеся среди густых ветвей здоровых деревьев. Там, где я нашла мёртвую корову. — Думаю, я приму ваше предложение прокатиться, — бормочу я. — Ваша честь в безопасности со мной, уверяю вас. Рыцарь берёт в руки поводья, ставит ногу в стремя и каким-то образом умудряется поднять нас обоих на седло одним плавным движением. Пока я усаживаюсь за ним, как мешок с зерном, конь вскидывается, взбивая копытами воздух. — Держитесь крепче! Жеребец устремляется вперед ещё до того, как рыцарь успевает закончить свою фразу, и я хватаюсь за всё, что могу ухватить. Пряча голову за гладкую золотую пластину на его спине, я оглядываюсь через собственное плечо. Фулкрум нависает над нами как зловещая сущность сама по себе, а не как тюрьма для Зла, и я высматриваю чёрные полосы в последнем мерцании света… Рогатая физиономия снова появляется на поверхности, на этот раз в гигантских пропорциях, черты лица мелькают в песчаных вихрях. Рот открыт, взгляд жадный, и она мчится ко мне с оглушительным боевым криком… Я кричу, и рыцарь оборачивается. — Судьбы ! — орет он под грохот копыт. — Он идет за нами! — кричу я. Это ложь. Что бы это ни было, оно идет за мной и только за мной. Конь реагирует ускорением, но видно, что он уже чувствует, что происходит. И хотя на расстоянии есть подходящая тропа, рыцарь уводит нас прямо в заросли мёртвых деревьев. Кажется, проходит целая вечность, но затем мы врываемся в границу леса и по нам хлещут ветви. По звону металла я понимаю, что рыцарь принимает на себя всю тяжесть ударов, и я радуюсь его броне. Тормозить нельзя. Всё ещё мчась на головокружительной скорости, мы выходим на узкую, извивающуюся звериную тропу и углубляемся в тёмный лес. Конь то и дело прыгает влево и вправо, дергает головой, смещает вес. Мы с рыцарем делаем то же самое, пока я изо всех сил держусь за тело перед собой, продолжая бросать взгляды назад, ожидая преследования того, что было заперто в Фулкруме. И сейчас пытается выбраться. Страх давит на меня, и я прячусь под своим плащом, зажмуриваясь и понимая, что ничего не могу сделать, чтобы помочь в этом безумном бегстве, кроме как не упасть. Я не могу двигаться быстрее коня, и у меня нет навыков боя, как у рыцаря, так что я в полном распоряжении судьбы, которая ждет нас в этой чаще. Слава Судьбам , броня рыцаря сделана из прочного золота, иначе я бы раздавила её как бумагу. Побег кажется вечностью, и всё моё тело, особенно стиснутые зубы, гудят от усилий коня, вокруг лишь деревья, деревья и снова деревья, я начинаю верить, что рыцарь заблудился, и мы кружим на одном месте… Мы вырываемся из древесной неразберихи, словно нас выбросили оттуда. Порция свежего холодного воздуха оживляет меня, и конь явно чувствует то же самое. Наша скорость возрастает ещё больше, когда жеребец вытягивает шею и парит над землёй как птица, больше нет резких толчков — теперь только молниеносный и плавный полёт над длинной травой к стене моей деревни. В жизни я не мчалась так быстро, в отличие от рыцаря. Он — единое целое с конём, устойчивый и уверенный в седле, как статуя, мой якорь посреди бури. Когда мы резко останавливаемся в тени сарая, конь издаёт сердитый боевой крик и снова встаёт на дыбы, раздосадованный преграде его галопу. Я едва не падаю с его крупа, успевая ухватиться за руку рыцаря. Когда мы останавливаемся с толчком, я забываю о боли в костях и жжении в зубах. В ледяном лунном свете мост через ров Гринсварда поднят, и мутное кольцо воды бурлит от баласов , барахтающихся в восторге, как будто они уже успели перекусить. Но это ничто по сравнению с волнением внутри моей деревни. Оранжевое свечение поднимается из-за стены, клубы дыма бьют в ночное небо и бросаются на робкие звёзды, выходящие из своего дневного укрытия. Хор криков доносится от рыночной площади, и он такой громкий, что мы можем услышать гнев даже здесь. Снаружи. Словно вся эта ярость — причина костра. — Они думают, что я убила мальчиков, — говорю я, поправляя капюшон на макушке. Слышится металлический звук, когда рыцарь оборачивается ко мне. — Ты боролась за их жизни… — Никто мне не поверит. Он говорит с высокомерием: — Мое слово — закон. Я расскажу им, что произошло. Должно быть, приятно обладать такой властью, но я боюсь, что рыцарь недооценивает проблему. Прячься. Ты должна спрятаться… У меня гудит голова, и я качаю ею, спрыгивая с седла. Когда я приземляюсь, ноги подкашиваются, и рыцарь ловит меня ловкой рукой. Я отступаю от его помощи. — Я не та, кого ты ищешь, и не пойду с тобой дальше… — Собираешься войти туда и столкнуться с толпой в одиночестве? — Он кивает на стену. — Я слышал, что мальчик кричал тебе, когда убегал. Поехали со мной сейчас. Я знаю, где неподалеку есть королевская охотничья хижина. Мы можем остаться там до рассвета… — Нет! Рыцарь снимает свой золотой шлем и кладет его на грудной доспех. — Моя честь не позволит мне просто оставить тебя здесь. — Твоя честь — меньшее из моих проблем. Он спешивается и берёт меня за руку. Мгновение я смотрю на наши ладони, его насыщенного цвета коричневая кожа на фоне моей веснушчатой. Мы из двух разных миров, и его мир настолько выше моего, что мы могли бы относится к разным видам. — Ты должна позволить мне помочь тебе. Из-под капюшона мои глаза снова обращаются к устрашающему свету и яростному, клубящемуся дыму. Стена, которую я раньше оценивала и находила недостаточно прочной, теперь кажется более крепче горы, и, Судьбы … что меня там ждет. У меня нет выбора. Я должна уйти. Паника проникает в меня, вымывая всю кровь из вен, и, отпустив его руку, я заставляю себя мыслить логически. Сначала я хочу запастись провизией для Мар, и мне нужно что-то и для себя. Но когда шум бунта за стеной становится ещё громче, я не знаю, как мне пробраться через толпу. И тогда я смотрю на лес, пытаюсь представить, что ждет меня там, и думаю только о растерзанной корове… Я чувствую запах крови и слышу ленивое жужжание мух, как будто труп прямо передо мной. Я не смогу выжить одна. Закрыв глаза, спустя несколько ударов сердца я с поражением произношу: — Я всё ещё не та, кого ты ищешь. Неважно, что ты видел с тем драконом. — Тогда я все равно помогу тебе. Джентльмен никогда не оставит даму без защиты и не ожидает ничего взамен за свою службу её добродетели. Это… сказано официантке в оспенном плаще. Смахнув слезы, я с трудом выдавливаю: — У меня есть кто-то, о ком я должна позаботиться в первую очередь, но мы не сможем попасть внутрь с поднятым мостом. И, Судьбы , этот бунт… — Это вовсе не проблема. Спокойный ответ заставляет меня задуматься, не сошел ли рыцарь с ума, но, не имея выбора и думая о Мар, я снова оказываюсь на боевом коне, крепко держась за доспехи рыцаря. — Спрячься за мной, как будто ты — седельная сумка, — приказывает рыцарь, когда мы трогаемся. — С удовольствием, — пробормотала я. Проехав короткое расстояние, он издает свист, громкий как свиное хрюканье. Подсматривая из-за его локтя, я вижу, как двое мужчин смотрят на нас из охранной башни справа. Это те самые фермеры, которые отвели мистера Кэвениша домой прошлой ночью. — Эй, — один из них кричит. — Кто ты такой… — Опустите доски, — командует рыцарь. Они переглядываются, как будто не верят своим ушам. — Не опустим, — отвечает один. — Убирайтесь. — Вы откроете свои ворота и опустите доски прямо сейчас… — Убирайтесь! — кричит другой охранник, указывая мушкетом из арки. — Доспехи скрывают твое тело, но голова на виду, и я никогда не промахиваюсь… — Если вы не опустите мост в эту самую минуту, я вернусь с армией и снесу вашу деревенскую кучу палок и камней до основания. И позвольте мне также указать, что я являюсь придворным Просперитуса, так что не рекомендую вам нажимать на спусковой крючок в моем присутствии… если только вы не хотите оказаться на виселице ещё до восхода солнца. Рёв толпы гремит в ночи, и я клянусь, что чувствую тепло этого огня. — Я. Жду, — гремит резкий голос рыцаря. Мгновение спустя фермеры исчезают, и огромный мост начинает опускаться, тяжелые цепи с грохотом перебирают механизмы. Доски не успели полностью опуститься, когда рыцарь подгоняет своего коня вперед, боевой жеребец взмывает вверх и мчится по спуску в короткий туннель между башнями. Когда мы выходим на главную улицу, и рыцарь натягивает поводья, стражники уже снова поднимают мост. На этот раз не «Перчатка» является источником буйного шума. Свет фонарей просачивается сквозь туманные окна, но ни одна тень не проходит перед пузырчатым стеклом на обоих этажах. Таверна пустует, потому что люди собирают вилы, чтобы отправиться по мою душу… Прячься. — Дальше, — говорю я поверх нетерпеливого топота лошади. — По этой улочке к площади. Мне нужно увидеть толпу своими глазами. Прежде чем я переверну всё с ног на голову и оставлю Мар умирать в одиночестве, голоде и муках, мне стоит убедиться, что именно меня четвертуют мои односельчане. Может, они планируют оборону от демонов? Вероятно, это ложный оптимизм говорит во мне, но когда рыцарь мчится вперед, я принимаю это как согласие с моей точкой зрения. Приклеившись к его доспехам, я съеживаюсь, стараясь стать как можно меньше. Дома проносятся мимо, а резкий стук железных копыт боевого коня отдается эхом, как предостережение о том, что назревает что-то ужасное. Когда мы подходим к краю толпы, рыцарь снова натягивает поводья, и жеребец переходит на легкий шаг. Никто на нас не обращает внимания. Все взгляды сосредоточены на платформе в центре площади. Сбежавший мальчик стоит на ней вместе с отцом, дядей и дедом, яркий свет костра бросает блики на их без того возбуждённые тела и лица. Слёзы катятся по лицу ребенка, но под театральным всхлипыванием у него играет легкая улыбка, словно он в восторге от драмы и не способен осознать утрату своих друзей и ярость взрослых, которую он разжигает. — …использует незаконную магию. Её нужно убить! — кричит отец, крепко сложенный работяга, поднимая мальчика на руки. — Вы его слышали! Он трясет сына, как заводную музыкальную шкатулку, а затем голос мальчика успокаивает гул толпы. — Девочка с оспой сказала, что она нас прокляла, всех нас! — говорит мальчик, явно повторяя то, что уже произносил, всё быстрее и быстрее, слова сливаются в один поток, юношеское волнение смешивается с первым вкусом власти. — Она убила Таддеуса и Фергуса! Она собиралась убить меня своей магией, но чёрная лента Фулкрума спасла меня! — Фулкрум ослаблен из-за неё! — подхватывает отец. — Мы ошиблись, используя тёмную магию, которую она навязала нам — она причина, по которой демоны вырвались на свободу, из-за неё мы в опасности! Кто здесь встанет рядом с моей семьей, чтобы пролить её кровь и спасти нас всех! Толпа ревёт и топает так громко, что дрожит земля, а жеребец вздымается и бьёт копытами по задымлённому воздуху. Увидев необходимое, я решаюсь оторваться от рыцаря. Под беснование толпы я тихо спрыгиваю с седла. Как только я исчезаю в тенях, рыцарь оборачивается и ищет меня взглядом, пытаясь удержать своего коня. Я использовала его только для того, чтобы попасть за стену. Правда в том, что Джулиану лучше без меня, даже несмотря на его угрозы привести сюда армию. Сейчас у него никого нет, и если эта толпа возьмёт рыцаря в кольцо? Но главное — я не могу стать решением той проблемы, которая привела его сюда в поисках меня, особенно после сегодняшнего вечера. Мар была права. Представители двора должны были однажды прийти в нашу деревню, ведомые слухами о моих деяниях. И рано или поздно он настоит на своём. Тот, кто привык отдавать приказы, рано или поздно должен будет позаботиться о своих собственных нуждах. Подхватив свой плащ, я мчусь по проулку, что тянется за пустыми домами. У меня кружится голова, и я дышу так тяжело, что легкие работают в ритме моих ног, а в голове звучит один единственный настойчивый голос: Прячься. Прячься. Прячься … Этот ритм неумолим. Как только я проверю Мар, я украду немного припасов из этих опустевших домов, отдам ей большую часть, а сама найду место, где переночевать. После рассвета? Может, мне удастся спрятаться в телеге с сеном или что-то в этом роде… Вдруг на главной улице раздаётся суматоха. Крики. Топот. И шум приближается ко мне, а не уходит в сторону толпы. Я ныряю в проход между двумя домами, прячусь и стараюсь не издавать лишних звуков, пытаясь перевести дыхание и выглядывая на проезжую часть. Четверо мужчин мчатся по улице, а ножи в их руках сверкают, словно молнии, когда они проходят мимо висячих фонарей. Я знаю, куда они направляются. Они бегут к «Перчатке», чтобы попытаться найти меня и привести к толпе… а их лезвия уже в крови, значит, они принесли клятву крови, что выполнят своё задание. Без сомнения, на той платформе под восторженные возгласы. Я прижимаюсь спиной к ближайшему дому и накрываю рот рукой, чтобы сдержать свой страх и не закричать. После того как они проходят мимо, я снова выглядываю. И именно тогда я вижу его. Наёмник медленно идёт по центру улицы, направляясь к рыночной площади и всей этой суматохе. Когда несколько отстающих выходят из своих домов, они обходят его стороной, а он не обращает на них внимания… Он останавливается. Ведёт носом. И затем поворачивается к моему укрытию в проходе. Кто-то спешит мимо него, и когда переулок опустевает, наёмник направляется ко мне. Его массивное тело и груда оружия представляют собой угрозу, от которой я не смогу убежать, если не рвану с места сейчас же… о, и сколько денег он может заработать на моём похищении, требуя от деревни выкуп за источник их мучений. Но я застываю. Мои ноги словно из желе, сердце бьётся не в ритме, а мерцает, а воздуха в Анатосе не хватает, чтобы разорвать удушье в моих лёгких. Я — олень, которого выслеживают, и я не могу рвануть прочь. И вот он стоит прямо передо мной. Я стараюсь смотреть только на его челюсть, на его мускулистую, резкую челюсть в обрамлении чёрных кос и волн. В отличие от доспехов золотого рыцаря, броня и оружие этого воина — из тьмы, и выглядят ещё более смертоносными. — Тебе не интересно, в чём дело? — говорит он лениво. Это не вопрос. И теперь я сужаю глаза на его подбородке. — Ты уже знаешь. Ты слышал об этом в таверне. — Значит, это правда. — Тон наёмника скучен. — Ты прокляла тех мальчиков и убила двоих. — Ни в коем случае. Но от обвинений кровожадной толпы нет защиты. Шаги приближаются с переулка, и наёмник резко закрывает меня своим телом, прижимая к дощатой стене. Когда я оказываюсь лицом к лицу с лезвием его огромного меча, он уверенной рукой достает сверток венселя из своего жилета. Когда он зажигает его, в холодном воздухе приятным запахом расцветает дым, но именно мужской запах отпечатывается в моей памяти. Хотя наёмник может быть безнравственным, всё равно этот мужчина очень приятно пахнет. Чистый мужской аромат и кожа. И этот кедр. Я вспоминаю, что он сказал о моём собственном запахе. — Тебе нужно покинуть это место, — говорит он тихо на следующем выдохе. Прежде чем я осознаю, что делаю, вырывается: — Сколько? Он оглядывается через плечо, и я веду взглядом по кончику его косы, которая свисает в мою сторону. На кожаном шнурке висят чёрные бусины, одна на другой. Мне интересно, кто их туда вплёл, ведь они кажутся слишком легкомысленными для того, чтобы он тратил время на такую безделицу. — Ты не сможешь со мной расплатиться. — Я не могу идти одна. — Слезы наполняют мои глаза, когда реальность обрушивается на меня, как валуны с нашей рушащейся стены. — И я не могу остаться здесь. А золотой рыцарь хочет использовать ту самую магию, которая втянула меня в беду. — Мне нужно… нанять тебя. Одиннадцать Ужасное открытие — Куда ты, собственно, направляешься? — Когда я не отвечаю, наёмник выдыхает струю синего дыма и поворачивается ко мне лицом. — Моя цена зависит от задания. Куда ты идёшь? — В Пустоши, — бормочу я. — Я хочу добраться до Аванпоста в Пустошах. Когда мужчина смеётся, я сердито смотрю на его левое ухо и замечаю краем глаза, как бровь над его мутным глазом поднимается. — Почему не в Просперитус? Ближе. Безопаснее. Нет, моя репутация не только идет впереди меня, но и приведёт к ещё большему бедствию. — Пустоши. Аванпост. — Территория уголовников. — Как ты думаешь, кем я стану, если выберусь отсюда живой? — Пока наёмник смотрит на меня, я переминаюсь с ноги на ногу. — Назови свою цену. Он делает затяжку венселя и выпускает ещё одно облако дыма, который светится синим даже в темноте. — Тысяча эмрас . Мой дыхание застывает в горле. — Э-это целое состояние. — Ты представляешь, что простирается между твоей деревней и Пустошами? — Улыбка холодная. — Леса, полные диких зверей, Озеро Потерянных Душ, территория грилонов . И ходят слухи о демонах. Это не прогулка по летней полянке. — За свою жизнь я не увижу даже сотни эмрас . — Хм. Жаль. — Наступает пауза, пока он курит. Затем мужчина протягивает: — Но похоже, что сегодня тебе везёт. — Я бы не назвала свои нынешние обстоятельства удачными. — Я как раз собираюсь в Пустоши. — Мой краткий всплеск облегчения быстро гаснет. — Тем не менее, я не работаю бесплатно ни при каких обстоятельствах. У меня есть кодекс, знаешь ли. — Кодекс, который явно основан не на чести. — Честь ничего не стоит в Анатосе. Сейчас ты начинаешь это осознавать. Я поняла это в тот первый раз, когда от меня отвернулся человек, которому я помогла. — И что ты хочешь, кроме абсурдной суммы денег? — Что ещё ты можешь предложить? — Его внимание опускается к краю моего плаща. Затем возвращается к моему капюшону, медленно, как будто он представляет меня обнажённой. — Интересно, чем ещё ты можешь меня заинтересовать. Тело наполняется жаром, до такой степени, что мне кажется, будто земля под ногами уступила место горячему источнику… Вдалеке начинает звучать хор толпы. — Твоё время истекает. — Наёмник кивает в сторону переулка. — Что будешь делать? Уходишь с моей помощью или остаешься здесь, чтобы сгореть на костре? Слёзы наворачиваются на глаза, и я дрожу, но не от страха перед ним или ситуацией, в которой оказалась. Хотя оба этих чувства вполне оправданы. Нет, моя реакция вызвана тем, что я — девственница, и я смирилась с тем, что умру ею, потому что так складывается жизнь. Я просто никогда не думала, что у меня будет шанс почувствовать прикосновение мужчины, его губы… его тело… рядом с моим, потому что он хочет меня, а я хочу его. Таинство, о котором я не просто услышу от кого-то, но которое познаю своим телом. — Я буду нежным с тобой, — говорит он низким, резонирующим голосом. — Я не принесу в постель то, чем зарабатываю на жизнь, не с тобой. — Почему? — шепчу я. — Я сражаюсь только с теми, кто противостоит мне. — Его изуродованная боевая рука тянется вперёд и проводит по капюшону, как будто это мои волосы. — И ты не сможешь мне навредить. Толпа вновь ревёт, и я вспоминаю о том, что происходит за пределами этого напряжённого момента уединения, которое мы создали в переулке. Однако торг, который мы ведём за моё тело, кажется гораздо более опасным. — Я достану тебе деньги, — хрипло произношу и отворачиваюсь, не столько от наёмника, сколько от самой себя. — Следуй за мной… Когда я пытаюсь продолжить свой путь по переулку, он хватает меня за руку и притягивает обратно. Его ладонь теплая и мозолистая, и кажется, что он касается меня сразу по всему телу, одним прикосновением. Мой рот приоткрывается, и я смотрю на его губы. — Что? — Ты должна стать моей, — говорит он с настойчивостью. — Ты, верно, сумасшедший. — Я вполне в своем уме. Я поднимаю край своего плаща. — Ты уверен, что понимаешь, что это такое? — Будь уверена, я планирую затащить в постель не твои шерстяные тряпки. Он подступает ко мне, его тело излучает сексуальную энергию, которую невозможно отрицать, игнорировать или приуменьшить. Это то, что скрыто под поверхностью, то, на что откликнулась каждая женщина с той секунды, как он вошел в таверну. — Меня интересует совсем другая глубина, — шепчет он, наклоняя голову так, что его губы оказываются у моего уха, разделенные лишь капюшоном моей мантии. — Тёплое и влажное место, оказывающее мужчине радушный прием. Где я смогу оставить часть себя внутри тебя. Я думаю о том удовольствии, которое он, несомненно, подарил многим женщинам, и вырываю руку из его захвата. Но не могу оторвать взгляд от его губ. Я чувствую, как его глаза сужаются. — Почему ты так легко продаешь другим то, что не готова отдать мне в обмен на работу, в которой я очень хорош? Особенно когда твоя жизнь находится в такой опасности. Я начинаю думать, что причина во мне. Есть и другие способы причинить женщине боль, думаю я про себя. И то, что для него является сделкой, для меня будет частью меня самой. Но действительно ли я хочу умереть нетронутой? Когда я делаю глубокий вдох, я осознаю, что сейчас происходят двойственные переговоры, и наёмник понимает лишь поверхностную часть. Он думает, что условия касаются секса, в то время как я торгую частью своей души. — Ладно, — говорю я хрипло. — Если ты отвезешь меня в Пустоши, я… дам тебе то, что ты хочешь. Но только тогда, когда решу сама. Его удовлетворенный смех, идущий из глубин груди, звучит очень мужественно. — Конечно. Я наёмник, а не дикарь, знаешь ли. — Есть разница? — Я могу это доказать прямо сейчас, если хочешь. Но уединение никогда не будет лишним. Моё сердце колотится, и я понимаю, что мне нужно сосредоточиться. — Поживём — увидим… Когда я собираюсь уйти, он снова хватает меня за руку. — Нам нужно закрепить сделку. Официально. Однако вместо того, чтобы пожать мне руку, он переворачивает мою ладонь и наклоняется ближе, игнорируя опасность, в которой мы находимся. Я стою как вкопанная, когда он массирует внутреннюю сторону моего запястья своим большим пальцем… а затем прижимается губами к линии жизни. Мне приходится закрыть глаза, когда он выпрямляется. Впервые в жизни я не могу встретить взгляд мужчины не потому, что не хочу знать обстоятельства его смерти: если бы я посмотрела в глаза этому наёмнику сейчас, я бы сгорела дотла. — Пойдем, — говорю я хрипло. — Я веду. Я перехожу на бег, двигаясь дальше по переулку. Наёмник держится прямо за мной, настолько бесшумно, что я не слышу его за спиной, даже учитывая его оружие. Когда мы добираемся до пересечения с другим переулком, я останавливаюсь и проверяю, нет ли отстающих. — Направо, — говорю я тихо. — Мы идем направо… — Я думал, мы уходим из деревни. — Он указывает за мое плечо. — Ворота там, и сейчас подходящее время для того, чтобы разобраться с двумя стражами. Они отвлечены шумом. Я хмурюсь и смотрю через плечо на его жесткую челюсть. — Ты не можешь их убить. Они — простые фермеры. — О, уверяю тебя, я вполне могу… — Нет! — я хватаю его за руку, но тут же отпускаю её. — Ты их не тронешь. Я тебя наняла, и я здесь главная. На фоне далёких криков наёмник наклоняется так, что наши головы оказываются на одном уровне, и мне приходится смотреть на его ботинки, чтобы он не увидел, что у меня под капюшоном. — Они убьют тебя. Каждый из них, включая тех двоих, что стоят между тобой и выходом из деревни. Ты сколько угодно можешь считать себя главной, но некоторые решения принимать только мне. Внезапно я злюсь на него, и не только потому, что он говорит правду, с которой моя совесть не может смириться. Я злюсь, потому что не могу сердиться на Фулкрум. Или на тех жестоких, ныне мёртвых мальчиков. На те семьи, которые страдают и боятся, но при этом готовы осудить меня на жестокую публичную казнь, хотя я спасла их детей и облегчала их страдания… и не имела никакого отношения к тому, что произошло на песке. И, судьбы , я только что стала шлюшкой этого наёмника. Я поднимаю подбородок. — Мы идём направо. Снова раздаётся хохот, и наёмник наклоняет голову, как будто уступает мне. — Веди. На данный момент. Я более чем рада снова перейти на бег. Это лучшее отвлечение из всех возможных. Заброшенная лавка сапожника находится за следующим поворотом, и прежде чем мы сделаем этот поворот, мне приходится заставить себя остановиться и убедиться, что впереди никого нет. В нашей паузе я тяжело дышу. Наёмник выглядит так, словно только вышел на прогулку. Мне хочется пнуть его по голени. — Оставайся здесь, — говорю я ему. — Почему? — Потому что я так сказала. — Выходя на дорожку, я с гневом смотрю на него из-под капюшона. — Я сейчас вернусь. Слёзы собираются у меня на глазах, пока я осторожно подхожу к двери Мар. Не знаю, как попрощаться с ней… Дверь приоткрыта. Я оглядываюсь. Толкаю скрипучую панель чуть шире. — Мар? В воздухе витает запах, который я ощущаю, но мой разум отказывается его признать. — Мар. Обычно я никогда не жду ответа от неё, когда прихожу сюда с травами. Но сейчас я жду, даже несмотря на то, что за мной охотятся. Стою на пороге, моё сердце гремит… и я знаю, что произошло, даже прежде чем вижу это своими глазами… Наёмник сдвигает меня в сторону и входит первым. Его чёрные ботинки оставляют следы на крови, когда он заходит внутрь. Двенадцать Образование шрамов Крик вырывается из моего горла, и я отталкиваю мужчину в сторону. Кровавый след ведёт к кровати, где моя добрая подруга лежит на своей лежанке, на тех одеялах, что я принесла ей. Её грудь вскрыта, и полость между рёбрами пуста. Я застываю, вдыхая запах горелого мяса, который заполняет мои ноздри. Они вырвали её сердце и лёгкие и бросили их в маленький очаг, который пылает дровами, что я собирала для Мар. И это ещё не самое страшное. Из её глазниц торчат два кинжала, один изо рта, а четвёртый воткнули в нижнюю часть живота. Рукоятки под углом, потому что ритуальное убийство было совершено в спешке. Её рука всё ещё крепко держится за край подстилки. Она была жива, когда они начали, когда вырвали у неё сначала глаза. Я падаю на колени и всхлипываю. — Мар… На единственной ровной стене в заброшенной лавке её кровью неуклюже нарисован лунный серп, изображение неаккуратное и всё ещё влажное… свежее. Те четверо мужчин, которых я видела с окровавленными ножами. Это была не смертная клятва, скрепленная порезами на ладонях. Они пришли сюда, думая, что Мар прячет меня. Моя дорогая подруга мертва из-за меня, и невыносимо осознавать, что её рука всё ещё тёплая, когда я беру её ладонь в свою. — Мне так жаль… Жестяная чашка с травами, которые я подала ей сегодня утром, раздавлена на полу, какой-то тяжёлый сапог прижал тонкий металл к половицам. Они думают, что я занималась чёрной магией над ней. Они зарезали её, чтобы прогнать зло, а также потому, что полны жажды крови и не смогли найти меня. Пока не смогли. — Это не должно было… закончиться так. Она была такой хрупкой, что не представляла никому угрозы. Она должна была уйти мирно, угасая от старости. Но не так, не таким жестоким образом, как животное, принесённое в жертву суевериям деревенских жителей, которые ничего не знают об истинной магии. И если бы я ушла сегодня утром, как она велела мне, всего этого можно было бы избежать. На моём плече неожиданно оказывается нежная рука. — Ты не в безопасности здесь. Я вытираю лицо под капюшоном и понимаю, что ритуал очищения завершён только наполовину. Чтобы закончить дело, им нужно отрезать её руки и ноги, положить её торс лицом вниз с конечностями, направленными к сторонам света, и поджечь останки. Они вернутся, когда не найдут меня в «Перчатке». — Но я не могу оставить её здесь в таком… — У тебя нет выбора. Снаружи мимо пробегают деревенские жители с факелами, их свет мерцает в мутных окнах. — Она мертва, — говорит наёмник с большей настойчивостью. — Ты ничего не можешь для неё сделать сейчас. Но ты можешь спасти себя. — Это моя вина… — Это твои кинжалы? — Он указывает пальцем на тело. — Нет? Тогда ты не виновата. Идём. Мужчина поднимает меня на ноги и практически тащит к двери. Уже на пороге я вырываюсь из его хватки и мчусь обратно к полкам. Я нащупываю шов, отпираю засов и протягиваю руку в скрытый отсек. Доставая бархатный мешочек, я прячу тяжесть королевских монет в карман своего плаща и бросаю последний взгляд на кровать. — Я не могу её оставить. Я произношу это, возвращаясь к наёмнику, и понимаю, что мы снова на улице, только когда холод пробирается через мои тапочки и голые руки. Мужчина ведёт меня обратно в переулок, и пока мы движемся в тени, он говорит со мной. Я не слышу его слов и вынуждена остановиться. Скручиваясь, я задыхаюсь, пока меня рвёт, но в желудке нет еды. В следующий момент я понимаю, что спорю с наёмником, хотя не знаю, о чём мы вообще говорим. — …в «Перчатке». Я должна, — слышу, как говорю я. — Ты намерена всё усложнить, не так ли? Тем не менее он ведет меня вперед в сторону таверны. Мы проходим довольно далеко, используя пересекающиеся боковые улочки, чтобы оставаться вне поля зрения, прежде чем я замечаю, что у него в руках по кинжалу. Как только я мельком вижу ещё пару мужчин, которые идут по главной улице с факелами, их мясистые лица, красные и искаженные яростью, мне не хочется находиться в этом жестоком мире наёмника… Я снова останавливаюсь, но мужчина не замечает. Он продолжает идти. Прислонившись спиной к стене одного из домов, я опускаю голову и борюсь за дыхание, вспоминая всех детей, которых я спасла, эти маленькие серые тела, которые я вернула к жизни с помощью того, что никогда не понимала. Затем я думаю о том, что с ней сделали. Что если они решат убить всех, кому я помогла? Наёмник снова оказывается передо мной, его тяжелые ботинки стучат как два камня по брусчатке. — Что ты делаешь… — Я должна сдаться. — Я вздрагиваю, волны страха накрывают меня. — Если они не убьют меня и не очистят деревню, они отправятся за детьми, которым я помогала при рождении… — Ты с ума сошла? — резко отвечает он. Я представляю всех детей, которых вернула к жизни, в том возрасте, в котором они сейчас, и вижу их такими же, как Мар: их глаза, рты и внутренности проткнуты ножами, сердца и легкие вырезаны и сожжены, их тела выставлены на рыночной площади для очередного костра. Дым, который поднимется от изуродованных тел, должен стать знаком того, что очищение прошло успешно, и чёрная магия ушла. — Ты не понимаешь, что я сделала, — говорю я. — Все эти семьи… они убьют детей, если… — Ты действительно думаешь, что это связано с тобой? — его голос резок. — Толпе нужен козел отпущения для их страхов. Я не знаю, что ты сделала с их детьми, но они не тронут своих. Они охотятся на тебя, потому что ты не важна, и то же самое касается твоей подруги. Вы обе — ничто, так что вы — легкая жертва. Я выдыхаю, как будто он ударил меня в живот. Наёмник хватает меня за руку и тянет вперед, но я вырываюсь. — Отпусти меня, мне нужно на площадь… — Ты переживёшь это, хочешь ты этого или нет… — Какое тебе дело! Наёмник разворачивается и почти засовывает своё лицо под мой капюшон. — Однажды я совершил благородный поступок, и он обернулся проклятием, которое я сам на себя навлек. Оно разрушило мою жизнь. Ты явно не понимаешь, как устроен этот мир, так что я не позволю тебе повторить ту же ошибку. Никогда не жертвуй собой ради другого. Выживание — всё, что имеет значение, и ты поблагодаришь меня за это утром. Когда ты всё ещё будешь жива. Сдерживая всхлип, я зажмуриваюсь, как будто могу заставить всё это исчезнуть. — Я не хочу жить в этом мире. — Я тоже. Пока наёмник тащит меня за собой, я слишком рассеяна и безразлична, чтобы продолжать спорить. Но когда мы подходим к переднему углу «Перчатки» и останавливаемся, я заставляю себя сосредоточиться. — Ты остаешься здесь, — говорит он. — Что тебе нужно и где это лежит? Поворачиваясь, я встаю на цыпочки и заглядываю в одно из непрозрачных окон. Я мало что вижу, но ничего не движется, нет ни голосов, ни звуков внутри. Всё, о чем я могу думать — это те четверо мужчин с ножами, шагающих по главной улице. Убили ли они всех? Саллае Мэй и других женщин? Мистера Льюиса? Наёмник топает ногой. — Мы не можем терять больше времени. Нам нужно найти укрытие, прежде чем толпа разбредётся… Не раздумывая, я отрываюсь от него и бегу вдоль фасада дома, остановившись у приоткрытой двери. — Дражайшая луна на небесах, — шепчу я, пока наёмник ругается рядом. Таверна разграблена: столы перевернуты, стулья разбросаны, кружки валяются на полу, повсюду лужи эля. В своём обычном месте мистер Льюис сидит на единственном стоящем предмете, как будто он наблюдал за вандалами с этого насеста. Перед ним мерцает фонарь, свет играет на его удручённом пухлом лице. Когда мистер Льюис смотрит на нас, он не проявляет ни малейшего удивления. — Садись, — говорит он мрачно. — Чтобы я наконец смог рассказать тебе о твоей матери. Тринадцать Откровения Я словно в бреду подхожу к мистеру Льюису и опускаюсь на скамью напротив него. Рядом с фонарем лежит покрытая пылью сумка, стоит довольно крупная коробка, а также нетронутая пивная кружка с элем. Лицо моего работодателя, вспотевшее и красное, становится задумчивым, и он смотрит куда-то мимо, кажется, не замечая ни меня, ни наёмника. — Что насчет моей матери? — выдыхаю я, когда он молчит. — Я не поверил ему. — Мистер Льюис качает лысой головой и вытирает лицо мясистой ладонью. — Когда мне сказали… я не поверил ни единому слову. Но вот мы здесь, и всё именно так, как сказал мне мой отец. Ночь, когда деревенские жители собираются на площади и поднимают факелы, преследуя ту, что спасает. Он вдруг смотрит на наёмника, который остался у двери. — Даже ты есть в пророчестве. Мне следовало бы связать всё воедино, когда ты вошел сюда прошлой ночью, но нельзя быть готовым, когда судьба разворачивается на твоих глазах. — Что насчет моей матери… Игнорируя меня, мистер Льюис прогоняет наёмника. — Ты должен оставить нас на минуту… без споров, подожди снаружи. Мы с ней закончим здесь быстро, и я позову тебя. И нет, они не вернутся сюда. Они уже искали её дважды. Выйди. Наступает пауза, и я готовлюсь к конфликту. Вместо этого мой спутник просто поворачивается и уходит. Он спорит только со мной , думаю я с горечью. Когда мы остаёмся одни, мой работодатель качает головой. — Теперь я понимаю, почему ты носишь оспенный плащ, — говорит он тихим голосом. — Но, как и во многое другое, я не верил… — Мистер Льюис, я ничего не понимаю… — Каждого первенца в моем роду призывают к постели умирающего отца и вручают ему это. — Он кладет ладони на сумку и коробку. — Нам рассказывают об Обещанной, что будет жить под этой крышей, о той, кого мы должны укрыть под лестницей… дочери Спасительницы, создательницы Фулкрума, одолевшей Тёмного Короля. Когда я задыхаюсь, он толкает мне вещи. — Это твоё. Первое — компас, который будет вести тебя в твоем пути, второе — суть всего этого. Ты должна уйти этой ночью с рыцарем мечей и отыскать Королеву-воина, которая никого не видит, и отдать её положенное. Лишь тогда она объединит Королевства Севера, Юга, Востока и Запада и защитит Анатос так, чтобы Тёмный Король никогда больше не восстал. Его слова звучат как будто издалека и кажутся бессмыслицей. Я — простая официантка, которая увлекается травами и боится собственной тени… — У меня нет матери, — слышу я, как говорю. — Я осталась сиротой на родильном ложе и была брошена на деревенской площади… — Твоя мать, Спасительница, доверила тебя моему роду. После того как она собрала последний квант магии, что остался на континенте, прежде чем заманить Тёмного Короля в раскол и создать Фулкрум… она передала тебя нам. — Он не смотрит на меня и кажется, будто читает заученную речь. — Это твоя обязанность перед Анатосом. Ты должна завершить то, что начала твоя мать. — Нет. — Я толкаю сумку и коробку обратно к Мистеру Льюису и вскакиваю на ноги. — Я — никто. Я осталась сиротой на родильном ложе и была брошена на деревенской площади, где… — Продолжай, — говорит он уставшим тоном, когда мой голос затихает. — Что потом? Скажи мне. — Я осталась сиротой, — бормочу я слабо, снова садясь. — …на родильном ложе. И была оставлена на деревенской площади … Когда я не могу продолжить, Мистер Льюис нетерпеливо машет рукой. — Что дальше. Но после этой комбинации фраз, которые я повторяла тем немногим, кто спрашивал о моих истоках, нет ничего. В моей голове … совершенно пусто. — Я была лишь младенцем. Откуда мне знать, что было дальше? — Вопрос в том, почему ты вообще что-то знаешь. — Он кладет руку на грудь. — Я определенно никогда не рассказывал тебе твою историю. От кого ты её услышала? Я открываю рот, чтобы ответить. И понимаю, что мне нечего сказать. — Спасительница жила… сотни лет назад, — протестую я. — Я не могу быть её дочерью… — Четырнадцать поколений, если быть точной. — Мистер Льюис смеется резким смехом. — Знаешь, я был рад, когда моя жена не смогла родить мне детей. Мне не нужны сыновья, чтобы продолжать этот бремя… и вот ты, тем не менее, заканчиваешь его. — Мне не сотни лет… — Мне все равно, что ты будешь делать дальше. — Мистер Льюис перебивает меня, толкая сумку и коробку в мою сторону. — Но мой долг перед семьей должен быть выполнен этой ночью. Я всю жизнь исполнял свою обязанность, и наконец-то я закончил. Сейчас ты возьмешь эти вещи и уйдешь, прежде чем толпа сожжет мою жизнь. Мистер Льюис свистит в сторону двери, и когда наёмник возвращается в таверну, он поднимается с гримасой. — Следуйте за мной. Я отведу вас обоих к туннелю. — К туннелю? — спрашиваю я, поднимаясь на ноги. Когда мистер Льюис направляется к своим личным покоям, а наёмник следует за ним, я поднимаю сумку. Она тяжелее, чем кажется… и коробка тоже. Поглядывая на дверь таверны, я хочу сбежать, но то, что ждет меня там, смертельно опасно… и наёмник прав. Деревенские жители, которые использовали меня и затем игнорировали в общественных местах, не пожертвуют своими детьми. Эгоизм заставит их закрыть глаза на собственные проступки и причастность, но они будут стремиться принести в жертву меня… а это не остановит Фулкрум от разрушения, от появления демонов и Тёмного Короля… Моя мать — Спасительница? Несомненно, мистер Льюис ошибается. Прошло сотни лет… Прячься. В хаосе моего разума этот старый, знакомый голос заставляет меня действовать, хотя каждая унция логики кричит оставаться на месте и ждать, когда реальность станет более понятной. Я спотыкаюсь обо что-то — стул? — и едва удерживаю равновесие на одном из перевернутых столов. Когда я вхожу в хозяйские покои вместе с моим работодателем и наёмником, я не удивляюсь, когда вижу над неубранной кроватью мистера Льюиса портрет его жены. После того как он запер нас всех внутри, он подходит к завуалированной арке и со стоном наклоняется, чтобы вытащить из шкафа древний сундук. Поднимается облако пыли, когда он открывает крышку, и пакет внутри покрыт паутиной. — Вот что я должен тебе отдать. — Он бросает сумку мне под ноги, и она приземляется с шуршанием. — Вместе с припасами. На своей кухне он берет два ломтя свежего хлеба и бурдюк с тем, что может быть водой, молоком или медовухой, и запихивает всё в плетёную сумку. Вернувшись к нам, он толкает еду в мою сторону, и я стараюсь удержать их вместе с тем, что он уже настоял на том, чтобы я взяла. — Сюда, — говорит мистер Льюис. Пустая стена, к которой он подходит, ничем не примечательна — пока мужчина не опускает плечо и не открывает узкий, скрытый проём. Когда свет фонаря заливает пространство, я вижу… абсолютно ничего. Это чёрная дыра, как будто открытый проём — разрыв в ткани времени и самого Анатоса. — Слева есть факел. — Мистер Льюис подтягивает свои штаны на брюхе, но так как у него нет талии, они снова скользят на место под округлостью живота. — Ты можешь зажечь его этим. Он запихивает несколько спичек в руку наёмника, затем смотрит на нас по очереди. — Ну, давайте, выбирайтесь отсюда… — Где заканчивается туннель? — требует наёмник. — Не здесь. Это главное… Воин приближается к нему, и я замечаю, что кинжал снова в его руке. Мистер Льюис тоже видит оружие — как раз в тот момент, когда за пределами личных покоев доносятся голоса, сообщающие о том, что в таверну вошла группа людей. Наёмник понижает свой тон до приказа. — Где? — Он проходит под стеной деревни, а затем мимо рва. — Мистер Льюис поднимает обе руки, словно нож направлен ему в грудь, хотя оружие по-прежнему остается у наёмника. — Я не знаю, потому что никогда не спускался туда. Но мой отец говорил, что это выход для неё. Когда вы окажетесь внутри, и я закрою панель, ты дёрнешь за рычаг у фонаря… и всё. Никто не сможет туда попасть. Никогда. Голоса становятся громче, слышатся удары, словно кулаки бьют по барной стойке. Отвернувшись от мужчин, я устремляю взгляд в чёрную пустоту. Затем, прежде чем успеваю включить голову, я вытягиваю ногу… Мощная рука преграждает мне путь. — Я иду первым. Раздается угрожающий лязг металла о металл, когда наёмник вынимает свой меч из ножен. Наклонившись в темноту, он тянется влево, и его вторая рука выныривает с факелом. Вместо того чтобы использовать спички, он идет к очагу и зажигает его от тлеющих углей. Пламя потрескивает, когда наёмник снова приближается к темноте и без колебаний ступает внутрь. Я завидую его уверенности. Остановившись на пороге, я оборачиваюсь к мистеру Льюису, хотя и не смотрю ему в глаза. — Вот почему ты не хотел, чтобы я выходила, особенно ночью. Ты защищал меня. — Не будь сентиментальной. — Его взгляд смещается к портрету жены. — Я просто выполнял свою работу. Теперь — уходи. Наконец-то. Боль, такая же знакомая, как голос в моей голове, пронзает мою грудь. Разве я действительно ожидала от него чего-то другого? От кого-либо здесь? Когда я вхожу в туннель, а мистер Льюис закрывает панель перед моим лицом в капюшоне, глубоко в своей душе я знаю, что никогда больше его не увижу. И это важно мне одной.