Читаем Затмение Луны и Солнца онлайн бесплатно

Хороший парень был Василий Спирин, а только спорщик отчаянный. Что ему ни скажи, он все:

— Нет, быть этого не может.

— Да как же, — отвечают ему, — быть не может, если я своими глазами видал?

— Ты видал, — говорит Василий, — стало-быть, ты и верь, а я не видал — и не верю.

И все-то ему надо было своими глазами увидать и своим умом понять: ничего на веру не брал. Такой уж парень был — недоверчивый.

Такой и с малолетства был, таким и вырос. Лет ему без малого восемнадцать; другие об эту пору уже своим хозяйством обзаводятся, а он ни о чем таком и думать не думает. До работы, — нельзя сказать, — парень жадный, работник хороший: и в поле, и на покосе, и по дому все наладит в лучшем виде, но зато в свободное время ни с девушками не погуляет, ни с гармошкой не пройдется, одно дело знает-книжку читать. Выучил его грамоте отпускник один. И не то, чтобы, сказать, выучил, а просто буквы показал. Читать Василий выучился сам. И после того, как едет мать в город с молоком да со сметаной, он одну бутылку помечает буквой В.

— Вот, — говорит, — мама, гляди: это моя бутылка. Если ты эту бутылку продашь, так на 10 копеек мне книжку купи.

И мать — ничего, привозила. Только хороших дешевых книг не было, всякую чушь возила она. А потом появились книги по 8 коп., по 10 коп., по 15 коп. А еще погодя, изба-читальня в соседней деревне открылась, и стал Василий там книги получать.

Прошлым летом случилось так, что приехал в деревню к отцу своему, крестьянину, горожанин один, учитель городской, приехал ребят учить.

Тут мой Василий к нему и присосался.

Так за ним по следам и ходит. Глядя на него, еще двое-трое пристали, кружок составили. И такие у них пошли беседы, что ночи напролет не спят, бывало, — все наговориться не могут.

А началось вот с чего.

Поехал Василий с отцом своим, Пантелеем Семенычем, на дальний остров на рыбалку. Яков Иваныч, учитель, напросился с ними. Поставили парусок, сиверко дул вовсю, и лодка заскользила, что пароход.

Вставили парусок, и лодка заскользила…

На остров приехали к ночи, темно стало. Костер в темноте развели.

А попозже луна взошла, и сразу посветлели вода и лес — все как на ладони видать, а в воде луна, как в зеркале, серебрится.

Поглядел Василий в воду и говорит:

— Луна в воде купается. Вот попью воды и проглочу луну.

А Яков Иваныч ему отвечает:

— Как тот осел.

— Какой осел?

— А это, знаешь, в древности был такой случай:. стоял осел у реки и пил воду, а в воде луна отражалась. В это время случилось лунное затмение. Увидали люди, что луна пропала и закричали: «осел луну проглотил!» Переполох пошел страшный, потому что на-стояще никто тогда не знал, отчего оно бывает, затмение-то это самое. Заметались люди, завопили: «пороть брюхо ослу, спасать луну!» Распороть брюхо не успели, как луна — вот она, опять на месте!

Пантелей Семеныч рассмеялся, а Василий говорит:

— А что ж? Почему ослу было и не проглотить луну? И вся-то она с яблоко.

— С яблоко? — хохочет. Яков Иваныч. — Вот так грамотей! А еще книги читаешь! Знаешь ли ты, сколько верст или километров у луны в поперечнике будет? Знаешь или нет?

— Нет, не знаю, о луне я ничего никогда не читал.

— Так я тебе скажу: около трех тысяч пятисот километров. Если бы мы стали поперек луны укладывать яблоки, нам понадобилось бы десять товарных поездов, груженных одними яблоками. А ты знаешь, товарные поезда какие? Вагонов по тридцать, а в вагоне по тысяче пудов груза.

Василий помолчал, кинул с размаху камушек в воду, будто хотел зашибить эту самую лупу, а потом ответил:

— Нет! Не может этого быть.

— Как так не может быть? Ты уж мне поверь, ведь все это высчитано.

— Зачем я стану вам верить? В руках вы что ли луну держали? Почем вы знаете, что она такая?

— Чтобы измерить, не надо в руках держать, можно мерить издали.

— Не может этого быть..

— Как так не может быть? Все это делают.

— Значит, и я могу?

— И ты можешь.

— Вот ежели измерю сам, тогда и поверю.

Стало светать. Луна побледнела, а тучки на востоке порозовели.

— Пора, — сказал Пантелей Семеныч и встал, — клев сейчас начнется.

Загасили костер, котелок ополоснули, уселись в лодку, отчалили.

— Ладно, — усмехнулся Василий, — теперь я вам покою не дам, пока вы меня не научите, как мерить.

— Вот щуку пудовую поймаем, вернемся на остров, ушицы поедим, тогда и поговорим.

Клев был отличный, только клевала все больше мелочь: окуньки да щучонка попалась одна, фунта в полтора весом. Как солнце взошло, рыбаки наши снова на берег вернулись. Двое сели на бережку рыбу чистить, а Пантелей Семеныч пошел за сучьями для костра.

Василий выпотрошил щуку, вытер руки и встал.

— А ну-ка, Яков Иваныч, показывай измерение.

— Милый человек, дай дух перевести… Рыбу вычистить тоже ведь надо…

— Ладно. Поспеет рыба, — упрямился Василий.

И вдруг распетушился:

— Нет, уж ты, Яков Иваныч, не отбрыкивайся… Дал слово — держи.

— Вот чудак… так разве ж я…

Василий без всяких разговоров отнял у него нож и рыбу, ухватил его подмышку и стал подымать с земли. Тот смеялся, упираясь, но делать нечего — пришлось покориться. Яков Иваныч вынул из кармана пятак.

— Гляди. Я измерю свою фуражку этим пятаком, только измерять буду вот как: пятак останется у меня в руках, а фуражка будет вдали. Скажем, что фуражка — это наша луна. И вот гляди, как я, не дотрагиваясь до луны, узнаю ее величину.

Яков Иваныч повесил фуражку на сучок. Потом отошел назад на несколько шагов и стал вытягивать вперед руку с пятаком, стараясь закрыть от своих глаз фуражку. А глядел правым глазом, левый закрыл.

— Видишь, Василий, я стараюсь поставить монету так, чтобы она закрыла фуражку. Если я ее далеко от себя держу, то она не закрывает фуражку: крайчик ее мне виден, а когда руку я сгибаю, и пятак ближе к моим глазам, фуражка совсем закрыта. Вот, теперь я ее совсем не вижу. Возьми-ка, Вася, удочку и смерь удилищем, как далеко от моего глаза пятак и как далеко фуражка.

Василий смерил.

Вышло, что до пятака кусок удилища, а до фуражки как раз целое удилище.

— И теперь что же? — спросил он.

— А теперь, значит, вот что: во сколько раз фуражка дальше, во столько раз она и больше. Давай смерим.

Смерили. Оказалось в шесть раз дальше, и фуражка в поперечнике вышла, примерно, в шесть раз больше пятака.

— Ну, примерно, — недовольно пробормотал Василий, — примерно — это не дело.

— Видишь, хитрый какой! А ты бы хотел, чтобы не аршином, а удочкой мерить, да чтобы тебе точка в точку все доказать? На то приборы измерительные есть. Там, братец мой, крупинки не пропадет, все он тебе точно измерит, а сейчас и не в точности суть. Я хотел только тебе показать, что, не трогая фуражки руками, я могу ее величину узнать. И показал.

Но Василий не сдавался.

— Показали, потому что мы удочкой могли смерить расстояние. А если мы хотим узнать, какая луна, велика ли она, так ведь удочкой, я думаю, до неба не дотянешься.

— В этом ты прав. Молодец, парень: котелок у тебя варит. А ученые люди, братец, не хуже тебя соображали: и узнали расстояние до луны.

— На поезде туда съездили? — съязвил Василий.

— Эх, ты, голова! Да знаешь, сколько бы ехать надо было, если бы туда поезда ходили? На самом скором поезде, который сто верст в час делает, надо было бы пять месяцев ехать без остановки. Но поезда на луну, конечно, не ходят, и даже на самолете туда не летают. А ученые, сидя на нашей старухе — земле, узнали, как далеко от нее до луны.

— Расскажите как.

В это время Пантелей Семеныч возвратился, неся огромный ворох сучьев.

— Это что же такое? Василий, что же рыба-то? А?

— Рыба?

Василий сразу и не вспомнил, о какой рыбе речь идет, а Яков Иваныч только посмеивался, глядя на него.

— Вы его не спрашивайте, Пантелей Семеныч, он только что с луны свалился, а там рыбы нет: подохла она там давно.

Но Василий уже опомнился и кинулся поскорей чистить окуньков, которые грудой лежали на траве.

— Долго ли вычистить? Пока ты костер разведешь, все и готово будет.

Пока уха варилась, Яков Иваныч продолжал свой рассказ.

— Сейчас покажу тебе, примерно, как можно расстояние измерить.

— Опять примерно?

— Конечно. Для того, чтобы точно измерить, и понимать точное измерение, надо много и долго учиться. А так с налету, только примерно и молено понять. Пантелей Семеныч, идите к нам, будем вместе мерить.

— Чего это?

— Расстояние вон до того дерева, до березы сухой, видите, в конце поляны стоит?

— Как же я вам помочь могу? Шагать, что ли, к березе-то к этой?

— Нет, шагать не надо. Дайте нам бечевочку, найдется у вас?

— Бечевку можно дать, от блесны отвяжу, хорошая бечевка, крепкая.

— Крепкая — неважно. Была бы она метров пять длиной, и хватит с нас.

— Чего это метров? Я на метры не знаю, а что сажень десять в ней есть, так это верно.

— Сажень, примерно, два метра. Значит, веревки у вас больше, чем надо.

— Так… — сообразил Пантелей Семеныч, отвязывая бечевку. — Еще чего вам надо?

— Еще бы нам две трубочки какие-нибудь.

— Вот уж чего нет, так уж нет, трубочками не богат, я собачьи ножки курю, из газеты скручиваю.

— Да я не о таких трубках говорю, мне надо глазами сквозь глядеть. Из бумаги бы свернул, да бумаги нет с собой.

— Из бересты нельзя ли?

— Вали из бересты, ладно, — ответил Яков Иваныч и вдруг спохватился: — погоди, есть у меня бумага, я забыл, в кармане тетрадка у меня есть!

Он достал тетрадку, свернул две трубки, оставив только самую узкую дырочку, чтобы глазом сквозь видно было. Потом привязал одну трубку к веревке и стал мерить от нее по веревке пальцами.

Привязал одну трубку к веревке и стал мерить от нее по веревке.

— Чего это вы так рукой меряете? Что ваша рука вроде аршина, что ли? — спросил Василий.

— Конечно. От кончика большого пальца до кончика среднего 20 сантиметров. Стало-быть, если я пять раз так отложу по веревке — у меня метр получится. Теперь гляди: я отмеряю пять метров и тут вторую трубку привязываю.

— А это для чего?

— Сейчас увидишь. Бери в руки одну трубку, а вы, Пантелей Семеныч, берите другую. Станьте так, чтобы веревку натянуть, и оба глядите одним глазом сквозь трубку на сухую березу.

— Оба глядите одним глазом сквозь трубку на березу.

Видна вам береза?

— Видна.

— Не двигайтесь, погодите, мне надо в тетрадке нарисовать, как у вас трубки направлены. Глядите, я рисую в тетрадке нашу веревку, только делаю ее в 25 раз короче, чем она на самом деле. Теперь я подведу тетрадку под твою трубку, Василий, и нарисую, как она от веревки отклоняется, нарисую угол этот самый, что между трубкой и веревкой. Теперь, на другом конце нарисованной моей веревки я наведу твой угол, Пантелей Семеныч.

И Яков Иваныч, подставляя тетрадку по очереди под трубки, начертил карандашом углы, которые между трубками и веревкой образовались.

— Как ваши трубки идут вкось, так я на бумаге точно поставил вкось две черты. Теперь глядите: вот на бумаге наша веревка, вот — наши трубки.

Вот на бумаге наша веревка, береза и трубки.

Глаза смотрели с разных концов, а сошлись на березе. В этом месте стоит наша береза. Смерим теперь сколько в тетрадке от веревки до березы? Примерно, 50 сантиметров. А на самом деле должно быть в 25 раз больше, т. е. 12 1/2 метров, потому что веревка наша в моей тетрадке в 25 раз меньше настоящей веревки, и весь этот треугольник получился в 26 раз меньше. Теперь, Василий, проверь меня: я говорю, что до березы 12 1/2 метров, т. е. шагов 18. Ну, шагай! Проверяй, правду ли я говорю.

Василий зашагал.

— 17 шагов! — закричал он, — ошиблись!

— Ошибка есть, потому что шаг твой не измерен, да и все наши трубки и веревки неточны. Все примерно. Один шаг не ошибка, когда так меришь, как мы.

— Ну, ладно, — согласился Василий, — верю, что до луны можно поточнее расстояние измерить. Поездом, говорите, пять месяцев надо бы ехать? Верю вам. А до солнца сколько?

— До солнца двести лет надо бы ехать, вот как оно далеко!

— Этак, пожалуй, за всю жизнь на билет не заработать, — сказал Пантелей Семеныч.

— Билет на луну и то тысяч семь стоил бы, по две копейки за километр считая. А чтобы до солнца доехать, миллиона три пришлось бы заплатить.

— Вот его куда угнало.

— Потому оно кажется нам таким маленьким, что далеко. А ведь на самом-то деле, если измерить его поперек, так окажется, что оно в сто десять раз больше нашей земли, а ведь земля-то в поперечнике — двенадцать тысяч километров.

— Примерно? — шутя спросил Василий.

— Нет, — улыбнулся Яков Иваныч, — уж это точно, почти совсем точно.

Яков Иваныч сидел в горнице и пил чай. На дворе было холодно, шел дождь и выходить не хотелось. Вдруг в оконце кто то постучался. Яков Иваныч подошел к окну и, глядя во тьму, спросил:

— Кто это? Не вижу.

— Впустите нас, Яков Иваныч, это мы!

Оказались Василий с отцом, Сергей Старцев и Окулькин, — товарищи Василия.

— Пожалуйте. Чайку вместе попьем.

— Спасибо, нам не до чаю. Дело есть.

— А что такое?

— Мы с отцом заспорили чуть не до драки. Разреши наш спор.

— О чем же?

— Отец говорит, что в четырнадцатом году, перед войной было затмение солнца и оттого война произошла. А я говорю, что не может этого быть, чтобы солнце нашими делами занималось. Да и не живое оно вовсе, солнце-то, что оно может в войне понимать? «А зачем же, — спрашивает он, — затмилось солнце?» А я говорю: наверно загасло, а потом снова загорелось. Он не верит. А Сережка Старцев его сторону держит, говорит к несчастью затмения бывают, это уж всегда. Как по-вашему, кто прав, а?

— Никто.

— А в чем же правда?

— Вот в чем.

Яков Иваныч подошел к стене, на которой висела лампочка, и заслонил ее раскрытой книгой.

— Что, темно?

— Темно, — ответил Василий и сразу же догадался — это вот и есть затмение, когда что-то закрывает солнце?

— Верно. Это и есть затмение.

— А что же закрывает его от нас?

— Луна.

— Вы ведь говорили, что луна совсем махонькая перед солнцем. Так, как же так? Как она его закрыть может?

— А разве пятак не махонький перед фуражкой, однако, он закрывает ее, если стоит перед твоими глазами.

— Правда, луна ведь ближе к нам, оттого она и закрыть может.

А если Пантелей Семеныч так про затмение думает, то это и неудивительно. Откуда же ему знать? Древние люди думали даже, что затмение делает чудовище, которое гонится по небу за солнцем и хватает его, хочет проглотить. Они начинали во время затмения кричать, бить палками в медную посуду, подымали страшный грохот, чтобы напугать и прогнать чудовище.

Пантелей Семеныч добродушно усмехнулся.

— Вот, выходит, что я древний человек и есть. Помнишь, как ты про осла рассказывал, что брюхо ему пороть собирались люди? Может, и я бы поверил, что осел луну проглотил: я темный человек.

— Хочешь, расскажу тебе, что от темноты бывало в старину?

— Расскажи, расскажи…

— Так вы присядьте, ребятки, чаю попьем, покалякаем.

Все уселись к столу, и старушка Марфа Тимофеевна, мать Якова Иваныча, налила чаю и калиток на тарелку положила.

Вот, что рассказал Яков Иваныч.