Читаем Похититель детей онлайн бесплатно

Антуану семь лет, может быть, восемь. Вот он выходит из большого магазина одежды — весь в обновках — и словно вступает в новую жизнь. Впрочем, он пока ребенок и держит за руку няню, шагая вместе с ней по бульвару Осман.

Антуан мал ростом и видит перед собой только одетые в брюки ноги и суетливые юбки. А на дороге — сотни крутящихся колес, которые иногда замирают возле неприступного, как скала, полицейского.

Впереди улица Авр, но прежде чем перейти ее, они с няней останавливаются у газетного киоска, и мальчик видит огромный ботинок, пинающий куда-то футбольный мяч. Антуан разглядывает цветную обложку журнала и вдруг чувствует, что его будто бы разлучают с няней. Неужели та большая рука с черным перстнем на пальце, которая только что слегка коснулась его уха?

Мальчика несет людской поток. Фиолетовая юбка, брюки в полоску, сутана священника, чьи-то запачканные башмаки, а вот лужа, которая расплескалась от шагов бесчисленных ног. Это все, что видит Антуан. Нет няни, которая всегда была рядом, и он чувствует, как краснеют и пышут его щеки. Что же это — злость оттого, что он подхвачен течением толпы и ничего не может поделать? Или это гордость, раньше обузданная, залила ему лицо краской? Антуан поднимает взгляд. Кругом лица — безразличные или скорбные. Изредка — обрывки фраз, брошенных кем-то и не подхваченных другими; именно так рождается ностальгия улиц. В гуще шума он как будто бы слышит тревожный нянин крик: «Антуан!» Ее голос словно истрепался, продираясь сквозь невидимый колючий кустарник. И доносится откуда-то сзади. Антуан разворачивается и идет обратно, но не отвечает няне. Со всех сторон его обступает уличный гул, который всегда силится преодолеть свою пестроту и вывести чистую звуковую партию. Антуану стыдно, что он потерял няню, и хорошо бы прохожие не догадались об этом и не бросились ему на помощь. Он сам отыщет ее. Он идет по улице Прованс, удерживая в ладони родное тепло шершавой няниной руки — все эти бороздки и натруженные мозолистые бугорки на ней, кажется, нарочно придуманы для того, чтобы детская ладошка надежно и уютно улеглась между ними.

Прошло уже целых пять минут с тех пор, как Антуан оказался один, и ему стыдно, а может быть, страшно, он сам толком не разберет. Темнеет. Париж все плотнее обступает Антуана. Справа пневматические часы. Если бы он умел определять время, то не чувствовал бы себя таким одиноким. Этот белый циферблат со стрелками для него чужак, принадлежащий миру, в который мальчику не удается проникнуть. Кажется, никому нет дела до Антуана, и это начинает ему нравиться. Теперь он спокойно дожидается мгновенья, когда какой — нибудь месье, или дама, или рабочий, а может, служащий или прохожий, чей род занятий сложно определить, словом, кто-то, не безразличный к его судьбе — возможно, даже машина, и пневматические часы, и ковыляющая мимо лошадь, — немного сочувствует ему, подойдет и скажет:

— Что вы делаете на улице совсем один, в этом новом костюмчике?

Но нет. Прохожие снуют мимо и так безучастны, что Антуану хочется поколотить их.

Обернувшись, мальчик видит высокого, важного месье, солидного и степенного, и взгляд у него такой добрый. И нет ничего удивительного в том, что они встретились. Антуан вдруг понимает, что уже замечал этого месье два или три раза — он смотрел на мальчика внимательно, но украдкой, словно собирался сделать что-то очень важное и странным, непостижимым образом связать свою жизнь с жизнью Антуана.

Свет фонаря падает на лицо незнакомца. Теперь мы видим ниточку его усов, черных-черных и опущенных книзу, и в глазах у него — всеохватность, какая бывает у отца большого семейства.

Что же происходит в душе Антуана?

Внутри проносится воспоминание о няне — как она теряет его и исчезает. Он попался на удочку, его втянули в авантюру, от которой не отвертеться, и он ничуть не удивлен, когда усатый месье наклоняется к нему с высоты своего роста и мягко говорит:

— Антуан Шарнеле, дитя мое, ты потерял няню? Не бойся же, я твой друг, мы с тобой давным-давно знакомы, вот увидишь.

У этого высокого господина легкий акцент.

— Прокатимся на моей машине?

Чудный лимузин, новее нового, словно только что из салона на Елисейских Полях.

— Зайдешь ко мне в гости, пока не отыщется твоя няня? — Взгляд у незнакомца до того искренен и ясен, что Антуан без промедления, не задумываясь, садится в автомобиль. Месье говорит что-то на незнакомом языке водителю, почтенному смуглому человеку.

Устроившись на сиденье, Антуан вспоминает об игрушках, которые в последнее время кто-то стал ему присылать. Игрушки — просто восторг, но от кого они, нигде не указано.

Большущая коробка, а внутри — усадьба, как в Латинской Америке, и стадо коров. И запах нездешний, неведомый, так что кажется, будто усадьба очутилась в Париже по недоразумению, перенеслась сюда случайно. Если расставить на ковре эвкалипты, сразу чувствуешь их величие и веет простором.

Сквозь эти просторы мчатся гаучо с длинными лассо. Вот у лошади подгибаются ноги, она падает, схваченная петлей.

В другой коробке — кофейные плантации. В жарком мареве обходят свои владения чужеземные хозяева, попыхивая трубками. И девственные леса отражаются у них в глазах. Иногда эти плантаторы останавливаются на миг, будто запамятовали что-то сказать или сделать. И тут к ним подбегает собака с конвертом в пасти.

А теперь давайте подойдем ближе к кофейным деревьям. Вот они — выстроились ладными рядами, которым нет конца и края. Как подобраться к деревьям? Пойдем-ка следом за плантаторами.

И еще была коробка сигар. На этикетке написано «Рио». Подносишь спичку к кончику сигары, и тут же распахивается гавань во всем великолепии, с кораблями на якоре, с ободком гор вокруг, а над городом — пронзительная синева неба.

Раньше Антуан получал подарки разве что от няни, совсем скромные, и был ошеломлен, увидев эти игрушки.

Пока он был в детской, взрослые перешептывались, а порой громко обсуждали, откуда могли взяться эти подарки. Кто присылал их мальчику?

Размышляя о сигарах, еще целых, которые он пока не поджег, Антуан заметил на пальце незнакомца золотой перстень с черным камнем — такой же был на руке у человека, который, скорее всего, и разлучил его с Розой. Значит, нужно кричать о помощи в окошко автомобиля?

— Да, верно, продолжайте ехать этой дорогой, все время прямо.

Сидя рядом с высоким месье, Антуан чувствует, как у него внутри разливается покой, и ему ничуть не страшно. Но зачем же все-таки он расцепил их с Розой руки?

Антуан доверяет этому незнакомцу. Кажется, он хороший. (И пахнет от него хорошо — вокруг еле уловимого, тонкого запаха чистоты вьется запах одеколона.) Да и выглядит он достойно, очень достойно, он просто сияет благородством, как ночь, спустившись на землю, сияет мириадами звезд. Антуан как будто бы шагает туда, где кончается темнота, он вот-вот переступит черту, за которой светло и ясно.

— Ну как, малыш, все в порядке? Будь же счастлив, — говорит незнакомец, он взволнован и смущен, словно только что доверил мальчику тайну.

Антуан перебирает пуговицы на своей новой курточке, изучает карманы, ощущая пальцами плотную, добротную ткань.

Машина останавливается напротив сквера на улице Лаборд. В доме лифт, совсем как у Антуана. Незнакомый господин мягким движением впускает его в кабину и входит сам и, пока они едут, снова спрашивает, все ли в порядке. Когда лифт подплывает к третьему этажу, Антуан отвечает, что все хорошо. Еще через полтора этажа незнакомец говорит:

— У меня весело, вот увидишь, там дети, и они уже заждались тебя.

Услышав скрежет лифта, ребятишки открывают дверь квартиры и всей гурьбой выбегают встречать Филемона Бигуа. Среди них и малыши, и дети постарше, и ни один не кажется несчастным. У самого высокого мальчика в руках футбольный мяч. С цепким любопытством все разглядывают новенького, и, похоже, им не терпится рассказать ему множество вещей. Память Антуана схватывает каждую деталь. Вероятно, он даже слышит, как работает его ум и вбирает все происходящее. Ни одна мелочь не ускользает.

— Вот и ваш новый друг, — говорит незнакомец.

Антуану протягивают пятнадцатилетнюю руку и еще две руки — они гораздо меньше, чем у него самого.

Полковник Филемон Бигуа представляет Антуана своей жене так скупо, как только можно вообразить:

— Юный Шарнеле.

Деспозория полная и прекрасная, и до чего ласково она смотрит на мужа, сколько сияния в ее глазах. Супруги обмениваются взглядом значительным и полновесным, который насыщен осознанием выполненного долга.

Няня помогает Антуану вымыть руки и лицо, ребята внимательно наблюдают — они не отходят от новенького ни на шаг, им любопытно в нем все. Они быстро смекнули, из какой Антуан семьи и чем омрачена его жизнь.

Между тем полковник с женой, перешептываясь, идут в комнату, где Антуан еще не был. Умытый и опрятный, он выходит из ванной. Кто-то из мальчиков слегка щипает его за руку, и чей-то еще красный тапочек в шутку ставит ему подножку. Потом все садятся за стол ужинать. Антуану радостно, ведь напротив, прямо на уровне глаз — глаза примерно такого же возраста, как его глаза. Раньше он ел только вместе с няней, она добрая и заботливая, это правда, но всегда сидела к нему боком, так что Антуану казалось: она — со своим цветочным именем Роза — где-то на дне стеклянной банки. В той же банке мама, она в шляпе и повернулась спиной, «До свидания, малыш», даже не смотрит на него, и рука уже толкает дверь квартиры. И еще мимолетная вереница лиц — мамины друзья, пожилая дама, и дама молодая, и молодой человек, розовощекий и гладко выбритый, учтивый, точно ангел; может быть, он носит усы, хотя Антуан в этом не уверен. А в последний месяц кто-то присылал ему каждую неделю игрушки.

Дома у полковника необычайно все. Скатерть, стаканы, прямота и свежесть взглядов, искорки в глазах. Еда чудо как вкусна, тарелки изумительны, свет мягок. Все как торжество, стол большой, вокруг Антуана живые люди, он смотрит, как еда проворно прыгает к ним во рты, и рты весело жуют. Хлеб, даже хлебные крошки — восторг, а вода в щедрых стаканах точь-в-точь из сказки.

Он сидит по правую руку от полковника, и тот режет ему мясо, показывает, где сок, масло, хлеб и все остальное, хотя Антуан и так видит — угощение прямо перед ним. Полковник же — само благородство, его такт выше всяких похвал, он отказывается от вина, ест мало, лучшие куски оставляет домочадцам, намазывает детям масло на хлеб, не угощается десертом. Но после ужина — погодите, что же это такое? Он выпивает огромную — втрое больше, чем у остальных, — чашку кофе, притом без сахара, пристально глядя на Антуана.

Потом Бигуа ведет Антуана в гостиную, сделав знак жене, чтобы та вышла, и, выждав паузу (кажется, что сердце полковника, трепеща от волнения, побледнело у него в груди), говорит:

— Если хотите, Антуан, я прямо сейчас отвезу вас домой.

Мальчик молчит, чувствуя, что не ему это решать и такие вещи его не касаются, это дело взрослых.

— Или вы хотите остаться у нас?

Антуан молчит и теперь, шлифуя этим молчанием свою тишину после предыдущего вопроса.

— Ну ладно, ступай к ребятам, но как только захочешь вернуться домой, скажи мне, я тут же отвезу тебя обратно.

Антуан идет в детскую к своим новым товарищам. Те сразу подбегают к нему.

— Тебя где украли?

Честно и прямо, без всякого удивления Антуан отвечает:

— Возле Галереи Лафайет.

— Мы здесь все краденые.

При слове «краденые» Антуан чуть не рассердился, но потом уловил, что для ребят оно означает то же, что «благородство» для благородных особ или «коллега» для членов Академии.

— А меня вот украли в Лондоне, — говорит Фред. — Ну и туманище был в тот день.

— Меня тоже в Лондоне, — сообщает другой мальчуган, — мы ведь с тобой братья.

Антуан замечает, что они близнецы и у них легкий английский акцент.

— А меня прямо из кровати, — рассказывает самый старший.

— Ну же, не бездельничайте, — журит их Деспозория, входя в комнату. — Порезвитесь еще немного, а потом спать.

— Хорошо, мам, — отвечают три голоска, с явно фальшивой интонацией.

Дети принимаются бесцельно бегать возле Деспозории, так что Антуан не успел узнать, как их украли.

Спать его укладывают полковник с женой — в тот вечер они хотят сделать это сами, не поручая Антуана няне. Бигуа достает из кармана сантиметровую ленту, сосредоточенно снимает с него мерки и диктует их Деспозории.

Бережно, но с тревогой, полковник ощупывает мальчика, проверяя, нет ли у того грыжи, ушибов или чего-то подобного. Аккуратно отворачивает ему веко и, изучив красную сеточку сосудов, убеждается, что Антуан здоров. Почти неуловимо кивает жене, давая понять, что мальчик в полном порядке. Антуану непривычно видеть эти два незнакомых лица, склонившиеся над ним, уже сонным; полковник берет его за руку, Деспозория нежно целует и говорит что-то прекрасное на странном нездешнем языке.

Полковник выходит, следом жена, она любопытствует о чем-то, но Бигуа не хочет отвечать и говорит из-под плотного занавеса таинственности:

— О нет, друг мой, не сегодня. Мне нужно побыть одному.

Потом добавляет:

— Не обижайся. — И целует жену в лоб, как старшую дочь.

Деспозория тихо уходит, плавная и неспешная, и лицо ее так светло.

Полковник идет в отдельную комнату. Ему нужен простор, чтобы вытянуть свои длинные ноги и руки, и нужен простор для мыслей, которым не сидится на месте.

Устроившись в кресле, он размышляет.

«О ребенке совсем не заботились, он был брошенным в этой жарко натопленной квартире, царстве зеркал...»

Антуану кажется, что между ним и этими двумя лицами, внезапно возникшими в его жизни, — длинный тоннель. Вдыхая свежие простыни, мальчик засыпает, однако его душе не до сна. Она присела на краешек кровати. И через час будит его, ведь ей страшно сидеть вот так одной. Правда, Антуан не понимает, кто потревожил его сон и где он находится. Он пытается нащупать руками знакомую стену, почувствовать пальцами выпуклый рисунок на обоях — и чуть не падает с кровати в пустоту. Тихим голоском душа спрашивает:

— Почему ты согласился идти с этим незнакомцем? Что ты делаешь тут, среди людей, которых еще сегодня утром не было в твоей жизни? Правильно ли ты поступил, Антуан Шарнеле?

В комнату входит мама. Она смотрит на Антуана, как никогда не смотрела раньше, пристально и горячо — таким взглядом вцепляются в пострадавшего, чьи раны еще кровоточат. Мама садится на кровать, и на ее лице изумление. Она молчит, словно разучилась говорить. Глаза у нее бездонно-голубые, таких глаз не бывает у живых людей, разве что у чистейших существ загробного мира. В маминых мягких чертах — серьезность, она будто бы смотрит на сына, но веки опущены. Это его новая мама, вылепленная умелыми и заботливыми руками, — она само материнство. На ней чудесное, свободное серое платье, и между складок иногда прокатывается отблеск падающей звезды.

Сомкнув ладони, мама опускает руки на колени, как в комнате больного, когда больше нечего друг другу сказать и нужно только просто сидеть у постели.