Читаем Хранители Академии. След Чайки онлайн бесплатно

Безмерно много есть причин и поводов,

Чтоб ненавидеть и, пылая злобою,

Вскипая, пенясь, проклинать!..

Но, знаешь, если говорить по честности,

То ненависть ничто – в сравненье с нежностью,

И нежностью душа сильна.

Она долго стояла на крыше небоскреба.

Точно ожидая чего-то – чего-то бесконечно важного.

Посидеть на парапете, свесив ноги вниз, как она любила, – даже мысли не возникло. Она стояла и смотрела в одну точку, и не могла сдвинуться с места, будто в точке этой должен был возникнуть смысл её жизни, и стоило лишь на миг отвернуться, закрыть глаза – он рассыплется прахом, подхваченный ветром.

А потом в ней, в этой самой важной в жизни точке, появился маньяк.

– Лина! – он откуда-то знал её имя…

Голос маньяка заставил вздрогнуть и отшатнуться. И чёртов парапет надломился, и она полетела вниз. Тут же всё вспомнила, но ничего не могла поделать…

– Лина! Нет! – донеслось вдогонку, и девушка развернулась лицом вверх, чтобы встретиться взглядом с серыми глазами. – Остановись! Замри!

Она послушно зависла в воздухе, забыв даже удивиться.

А через миг её плеч коснулись его руки.

Не увлекая вниз – лишь закружив безумной каруселью вокруг разгорающегося пожара внизу живота.

Впрочем, глаза, любимые глаза тоже пылали таким родным пламенем. В нём бушевало море страстей, со всей красотой и всеми монстрами, таящимися в неизведанных глубинах. А крепкие объятия обещали хранить от всего мира.

– Любимая?.. – в теплом голосе чудился вопрос. Не к Лине, как ей показалось. Он словно спрашивал себя самого. И сомнение это было понятным. Бесконечный, но такой краткий миг блаженного забвения минул, она вспомнила всё.

Вспомнила даже о том, причём здесь хомячки.

И о привороте, «зове чайки», внушившем ему любовь.

– Не спеши… – Лина едва заметно напряглась, отталкивая. Пока он – не человек, у него совсем нет выбора. Нужно ждать.

– Да… тороплю… прости… – он сам немного отстранился, пронзая дикой болью потери. Совершенно нелогичной потери – сама ведь отталкивала? Да и вот же он, совсем рядом, даже объятий не разомкнул – но между ними скользил холодный воздух, и прикосновения его резали и рвали в клочья. Не тело, но душу.

Кружение остановилось, они замерли в безликом мареве. Всё также глядя друг другу в глаза, но сияние в них остывало – ещё чуть-чуть и изморозь покроет радужку. По телу тоже ползли и ветвились ручейки холода.

{Зато вокруг разгоралось жестокое пламя, подступая с каждым биением сердца, – ещё немного и, обледеневшие, они рассыплются на миллион осколков}.

Её губы дрогнули первыми, а затем едва сдерживаемые слёзы вылились в озноб. Коротенькие волоски по всему телу поднялись, как иглы у испуганного ежа, хотелось свернуться клубком и спрятать нос, и никого не видеть, и бить молниями любого, кто решится потревожить.

– Ты совсем замерзла! – изумился Филипп и обнял крепче, заставляя захлебнуться ознобом – выдох получился рваным, судорожным, а лёд в душе растаял от пламени любимого и покатился слезами.

Горячие руки скользили по телу, обволакивая теплом, словно укутывая тёплым пледом.

– Прости… прости, я ничего не могу поделать… я люблю тебя, – шептали губы в волосы за ухом. – И я не хочу, чтобы это менялось… – жаркий шепот пьянил и кружил голову.

Только сейчас Лина заметила, что полностью обнажена, что и на Филиппе, её чудесном неманьяке, нет привычной серой хламиды, и её пальцы свободно оглаживают сильную спину. От этого она вспыхнула: сначала, мгновением раньше – загорелись щёки, а затем внизу живота взорвался жаркий клубок, отдаваясь искрами в глазах, разрядами на кончиках волос. Она пронзила дёрнувшегося мужчину тысячами маленьких молний, и зрачки его глаз расширились, оставив лишь узкий серый ободок.

– Люблю… – со стоном выдохнула она в его губы, отказываясь думать о чём-либо, чего-либо бояться.

– Люблю… – вторил Фил, проникая, сливаясь с ней, сжигая её и возрождая из пепла…

И слёзы счастья вились вокруг невесомым ожерельем, живым хрусталем, и мерцали далекие звёзды забытой вселенной…

***

Просыпаться не хотелось.

Как ускользающее покрывало, ловила Лина свой сон, куталась в него, плотно зажмурившись. Но виски холодили дорожки от слез.

Переплела и поджала ноги, обняла себя левой рукой, а правая – запястьем прижалась к переносице. Одна ладонь поползла вниз, оглаживая плечо, грудь, живот, вторая – скользнула вверх, путаясь пальцами в волосах, повторяя {его} прикосновения из наваждения. С беззвучным стоном она повернулась набок, сжимаясь в комок, всё ещё пульсирующий удовольствием и страхом проснуться.

Фиш умчался прочь уже давно…

Его терзания, не менее сладкие, чем её собственные, Лина слышала на грани сознания.

Общий сон. Это был общий сон…

Он был долгим, горячим, стыдным…

Желанным, безумным, нереальным…

Нереальным…

Закусив губу до боли, Лина заставила себя открыть глаза. И вздрогнула, зажмурившись на мгновение. Перед ней сидели лис и кошка, сидели так близко, что пламя Лисса переплеталось с разрядами, исходившими от Тан, больше не притворяющейся обычным зверьком – шерсть её была соткана из мерцающих нитей энергии, а глаза горели Лиссовым огнём. Хранители смотрели на Лину, не мигая, словно чего-то от неё ожидали.

– Что? – Лина потерла глаза и щёки, стирая остатки влаги.

Лисс посмотрел в небо, Тан покосилась в сторону. Проследив за её взглядом, Лина снова вздрогнула.

Мира не спала. Усевшись спиной к вразнобой сопящему лагерю, она что-то рисовала на холсте, довольствуясь мистическим освещением от полной луны. Лина поднялась, стараясь ступать бесшумно, чтобы не разбудить остальных, подошла к подруге и замерла за её плечом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌

– Это было красиво… – шепнула художница.

Лина вздрогнула в третий раз. Не от того, что Мира услышала её приближение, –  она и не пыталась таиться, – а от слов, произнесенных так мечтательно и отстраненно, словно девочка видела то, что случилось в их с Филом сне. Показалось, наверное. Не могла же Мира подсмотреть чей-то сон, просто сама Лина никак не избавится от навязчивых воспоминаний, и намеки на жаркую ночь ещё долго будут чудиться в каждом жесте и слове.

– Да, очень красиво, – неловко похвалила Лина рисунок подруги, слегка потрясая головой в попытке выбросить из неё неуместные мысли.

– Это вы… – всё тем же мечтательным голосом произнесла Мира, делая последний небрежный штришок.

Лина сглотнула.

А рисунок – дивная абстракция на фоне звездного неба: вязь золотых и серебряных линий, свивающихся едином вихре, и причудливая россыпь прозрачных бусин, – стал оживать, наливаясь холодным синим и жарким рыжим огнём. И читались в нём и парящие в невесомости слезы, и движения рук, и сплетения пальцев, напряженные линии тел и плавящие их поцелуи, дорожки слёз и приникающие к глазам губы, и вихри волос, и тающий стон… И дрожь жаркого выдоха…

Щёки Лины опалило румянцем, а в горле пересохло.

– Это было красиво… – повторила Мира.

Как же много видит «читающая в душах»? Ведь так назвала её Дай-Ру?

– Иди за ним, – прошептала художница, не меняя тона, и Лине показалось на миг, что девушка спит. – Ему плохо…

Встрепенувшись, Лина прислушалась: отголоски мыслей Фила были так мрачны, что впору было цеплять на шею камень и топиться. Рядышком друг с другом, не размыкая объятий.

– С ума сошёл! – выдохнула она и сорвалась с места, не задумавшись о закрытой двери.

Впрочем, дверь открылась прежде, чем её коснулась рука, выпуская несущуюся на крыльях ветра девушку. Холодной змейкой в районе затылка скользила мысль:

– Только бы успеть…

***

Тёмная вода мерцала, отражая свет далеких звёзд.

А я сидел на камне, на берегу камышовой заводи. Камень был тот самый, который помог бы решить все проблемы. Рядом ещё росло хиленькое деревце, но для коротышки меня и такого хватило бы. Верёвки только не было, а возвращаться за ней – и приближаться к занозе на расстояние ближе ста шагов – да я сгорю по дороге. От стыда. Ха-ха.

«И даже не рассмеяться демоническим смехом! С моим-то хомячьим голосом только писк комариный глушить», – рвотные позывы я сдерживал с превеликим трудом.

Хороший выдался сон, в общем. Забыть бы его, как все предыдущие…

А проснулся я от того, что нечто твердое и горячее впивалось в мои ребра. Нечто такое, чего никак не могло быть в той невесомости, в которой кувыркались мы с прекраснейшей и невероятнейшей. О, да, это было сказочно – слов нет. Всякий предыдущий опыт стирался в пыль и труху от одних лишь пробирающих током прикосновений. Ощущения оказались такими острыми, вышибающими дух, что до сих пор ещё отзывались нервно-сладостной дрожью по телу. Словно я погрузился в шаровую молнию, и она сочла возможным лишь обласкать меня, почти не убивая.

Я истерично рассмеялся: – «Любовь с шаровой молнией! Хах, – простонал, утирая слезу, – будь я там в своём нынешнем виде, был бы наэлектризованным меховым шариком, то-то Мурхе повеселилась бы».

Так что любовь с хомяком – покруче будет, чем с какими-то там шаровыми молниями. Да ещё и не с обычным серогорбым хомячельником, – а с целым мутантом. Размером с сосновую шишку, правда, но это мелочи.

Мелочи. М-да.

Так вот, ха-ха, в ребра мне впивалось не что иное, как сосок!

Да-да!

Твердый, набухший, пышущий жаром сосок!

А сам я весь растекся, распластался по прекрасной округлой груди, взбивая лапами её, как подушку, любовно разминая, как пышное тесто на булочки, пуская слюни и…

«Бр-р! Надеюсь, только слюни!» – я слишком явно представил себе существо, расплывшееся по девичьей груди, и меня всё-таки вывернуло в чёрную водичку – кусочки булочки, сожранной мною за поздним ужином, ажурненько закачались в расходящихся кругах на воде.

Могу представить, с каким омерзением посмотрит на меня Она, когда проснется и услышит, о чём я думаю.

А если это был общий сон?! А твердый, горячий сосок и тяжелое прерывистое дыхание спящей Мурхе, и голубоватые разряды, гуляющие по её телу, как и в наваждении, – явное тому подтверждение… Тогда уж точно – впору вешаться или топиться, потому что посмотреть ей в глаза я просто не смогу…

Шивровы человеческие мечты!

Шивров сон!

Сладостный, жаркий, просто волшебный, чтоб ему не присниться!..

Как же я ненавижу себя, а ещё больше – Шеннона!..

Павлин-мавлин – перья распустил! Герой-любовник трепетный!..

Идиот!

Вот он кто!

Вот кто я…

Просто – идиот.

Было бы куда проще, утопись я к мурховым бабушкам ещё в ванне с минералкой, на втором этаже таверны «Кавачай»…

Но!

«Не дождутся! – выдыхаю, яростно раздувая ноздри. – Слишком много дел, от которых мне нельзя бежать!»

Подлый мошенник Волкано, который роет землю носом, чтобы подгадить деду, – он идет по головам всех, оказавшихся рядом. Он опасен и для мамы с мелким – результатом запретного эксперимента, – и для Дайра… для Дай-Ру, которую завистливый гад ну никак не обойдет стороной. И для самой Мурхе, стоит ей попасться Главе Совета Магов на глаза без прикрытия паука или инумбраты: двоедушие – это «такая тема для исследований»! Да её даже с дедом наедине оставлять нельзя, он тоже тот ещё исследователь. А Тройль, который привел сюда Волкано… разве он умолчит о необычной девчонке?.. Да ни в жизни!

Так что трусливо сдохнуть, чтобы удрать от проблем, я не имею права. А значит нужно засунуть память о сегодняшней ночи куда поглубже, взять себя за шкирку и встряхнуть…

***

– Не вздумай! – донесся до меня истошный вопль Мурхе.

А через миг прилетела и она сама – растрепанная, взвинченная, волосы сверкают разрядами, а глаза горят неистовым огнём…

Красивая – до боли в коленках.

Схватила, едва кости не переломала, и давай трясти, чуть мозги наружу не вытряхнула (о, да, будьте осторожны в своих желаниях!). Неплохо было бы, если б сон из памяти вытрясла, но фикса пернатого мне, а не такую удачу.

– Послушай! – кричала она, а я любовался её безумными глазами, словно в первый раз вижу.

Или в последний…

– Мне всё равно, кто ты! Да и сама я, помнишь? Я сама – не нормальный человек, меня даже нет вовсе! – она несла какую-то несусветную ересь, кусая губы.

Губы, которые недавно дразнили меня и ласкали.

– Если не получится с твоим телом, – придумаем и для меня какую-то крысу-Ларису. И будем – два странных зверя! Два сапога пара и всё такое… – она запнулась.

Кажется, представив любовь хомячка-мутанта и крысы-Ларисы, потому что дрогнувшим голосом она добавила:

– У нас будут наши сны…

М-да.

«Спокойно!» – я всё же взял себя в руки.

Или в лапы, фикс с ним.

Взял в лапы себя, и попытался взять и её. Закаменев лицом морды и игнорируя крамольные воспоминания.

«Придумаем что-нибудь», – проворчал я, а из глубины души поднималась какая-то неизъяснимая нежность, заволакивая сознание, застилая мутной пеленой глаза.

Старею, стаю сентиментальным.

А она всё-таки – совсем-совсем мурхе. Соглашаться на такое, мириться с таким, радоваться бредовейшим отношениям…

Да ни один нормальный человек...

... Я – не нормальный человек…

«Шивр! – я схватился за голову, уже без отчаяния, скорей уж с какой-то обреченностью. – Лина, скажи мне, а что думает обо всём этом Глинни?»

Осознание вылилось ведром воды на загривок. Холодной и мерзкой, как воде и положено. До сих пор я даже не задумывался, но и в снах, и в мыслях моих присутствовала лишь та Мурхе, которая Лина. А Мелкая…

Вот именно – мелкая!

Она, как младшая сестрёнка со своими заморочками, с детской любовью подглядывать или вмешиваться во взрослые дела.

Люблю ли я её, как Лину?

Да нет же! Нет! Мне она видится всё такой же маленькой девочкой, сестрой, которой у меня не было. Так я относился к ней, когда был человеком, и такое же отношение сложилось и теперь, когда я знакомился с ней заново, ещё не понимая, кто я сам. И в тоже время меня ничуть не смущало её присутствие в голове Лины… или, если уж смотреть в глаза истине, присутствие Лины в голове Глиннтиан, в её маленьком и слишком красивом теле. Я отнюдь не один раз откровенно любовался этим телом, считая саму его хозяйку ребёнком. Собственно, даже не думая о ней…

Да я ужасен, фикс ощипанный меня разбери! Я просто кошмарно омерзительная скотина!

Как может Лина меня любить?

Разве что она сама…

Сама она тоже не спешила отвечать на вопрос о Глиннтиан, углубившись в себя.

Впрочем, я наконец-то понял, почему Лина заговорила о крысе и странных зверях. И понял всю патовость ситуации с поисками моего тела. Даже будь я человеком, они, связанные волей слепого рока или нелепого случая, – являются ли они одним целым? Да, они не сошли с ума и не убили себя за эти три года – во многом благодаря деду и его пауку-подавителю, урезавшему им возможности эффектного самоубийства, – но можно ли быть уверенным, что им не сорвет крышу в дальнейшем?

И если я всё же стану человеком, как я буду смотреть в эти глаза, понимая, что где-то из них на меня смотрит Глинни – маленькая грустная девочка, в которой я всегда видел лишь сестру?