Читаем Смута Новейшего Времени или Удивительные похождения Ивана Чмотанова онлайн бесплатно
Смута Новейшего Времени или Удивительные похождения Ивана Чмотанова
Серия: Юмор
Проза / Современная русская и зарубежная прозаСмута Новейшего Времени
или
Удивительные Похождения Вани Чмотанова
Николай Боков
А.С. Пушкин «Борис Годунов»
Почти неприметный пассажир ехал в пригородном поезде, установив в ногах чемоданчик на молнии, крепко сжимая его пятками. Это был Ваня Чмотанов. Именно он - автор событий, потрясших весь цивилизованный
Поезд шёл в город Голоколамск. Пассажиров было не густо. Привычно клевали носами, просыпались, зевали и оглядывали местность, засыпанную февральским снегом.
Многие вздрогнули, когда двери в вагон отворились и вошли контролёры, щёлкая компостерами.
— Ваши билеты! — сказал толстый добродушный ревизор с пшеничными усами. Второй был тощ, с туберкулёзным лицом. Он гнал перед собой безбилетницу лет пятидесяти. Она доказывала, что не могла успеть взять билета. Тощий молча подталкивал её в спину щипчиками.
Холодок пополз в животах пассажиров. Проверка каких-никаких, а документов.
Билета не было у Вани Чмотанова. Он на мгновение смутился, но вспомнил о множестве бумажников в карманах пальто, приготовился выслушать негодование общественности и отдать трёшку. Неожиданно идея осенила Ваню. Он расстегнул молнию на чемодане и, глядя голубые глаза толстяка-ревизора, поманил его пальцем.
Ревизор надменно поджал губы. Ладно, он получит рубль, но не теряя собственного достоинства, - и нагнулся к Ване. Чмотанов открыл крышку. На толстом слое ваты, охваченная смертным сном, лежала... голова. Черты лица головы были знакомы до боли. Бородка, острые скулы, огромный покатый лоб и обширная лысина. Ваня нагло рассмеялся.
Ревизор чмокнул губами и закачался. На миг лицо его посинело, как от удушья, щёки прыснули щетиной.
— Вот так билетик... — прошептал он и пробил себе компостером ноздрю. Шатаясь, толстяк пошёл навстречу тощему, обнял за плечи и с нечеловеческой силой повлёк из вагона. Тощий безучастно подчинился.
Ваня застегнул чемодан, глянул в окно и отдался потоку воспоминаний. Казалось, прошло сто лет, а ведь ещё утром...
* * *
В юности Ваня Чмотанов учился в хлебопекарном техникуме. Занимался хорошо, учителя не могли нахвалится. Конечно, стипендии не хватало, Ваня кое-как сводил концы с концами. Перед защитой диплома Ваня практиковался на Опытно-показательном хлебозаводе-полуавтомате им. Урицкого. Неожиданно он догадался, как можно улучшить положение с продовольствием. Каждый вечер привозили контейнеры с дрожжами в картонных коробках. Каждое утро Ваня выносил под платьем смятое в лепёшку нежное светлокоричневое вещество. Тёплый запах дрожжей окружал Ваню, но отравленные самогоном вахтёры (они варили его «на конус» тут же, в своей будке, переделав электропечь «Чудесницу») не слышали духа выносимого продукта.
Однажды «Чудесница» сломалась. Вахтёры стояли трезвые и злые, и наивному обогащению Вани пришёл конец.
— Что-то у тебя, как у бабы, раздуло! — Сказал вахтёр, ткнув Ваню в непомерный бюст. Вмятина от кулака так и осталась.
— Мускулы! Я спортсмен! — холодея, прокричал Чмотанов, но с него сорвали уже пальто и потрошили разорванную рубаху. Выбрали дрожжей 74 килограмма 250 грамм и бублик.
Бублик вызвал особое негодование суда и публики.
— Мало народных дрожжей подсудимому! — Гремел прокурор. — Ему бублички подавай! Работать - его нет, а на сладкое тянет! — Он с возмущением тыкал пальцем в бублик, подшитый к делу в качестве вещественного доказательства.
Судей поразило то, что до неприличия походил Ваня на молодого Владимира Ульянова. Все видели татаро-монгольский разрез глаз, скулы, пушистые ресницы, - удивительный образ того, великого, который пошёл другим путём. Чмотанову этого простить не могли, но никто не высказал вслух и намёка. Ваня получил десять лет.
В лагере Ваня прошёл свои университеты.
Каждый праздник с его помощью приготовляли живую картину: строили из смолистых брёвен подобие броневика, Ване взамен рваного ватника выдавали из реквизита КВЧ старомодное пальто и кепи, и ставили на брёвна, приказав вытянуть руку в сторону полей и лесов за проволокой. Развевался кумач, прожектор с ближней вышки выхватывал вдохновенное лицо Вани-Ильича; администрация запевала любимые песни вождя.
Урки добродушно, но тихо гоготали, подталкивая друг друга, а по окончании торжества обучали Ваню своим наукам. Искреннее восхищение Ваниных соратников по бараку вызывали его пальцы: длинные, стройные, с выпуклыми миндалевидными ногтями.
— Хорошо работать будет, Ваня. С такими пальчиками пояс снять и одеть - не заметят, не то, что бублик.
Чмотанов вышел в полсрока, но сел снова года через три: пытался вынуть бумажник у посла иностранной державы, когда тот любовался в Третьяковке «Троицей» Рублёва.
Итак, февральским днём 197.. года Ваня работал в очередях в ГУМе, где выбросили импортные подтяжки и собралась чудовищная толпа, захваченная единственной страстью: дойти до прилавка и получить свою пару небесного цвета с блестящими стальными пряжками. Ваня взял тринадцать бумажников и решил устроить обеденный перерыв. Ел он долго, не торопясь на верхнем этаже гостинницы «Москва». Затем Ваня вышел пройтись и был привлечён огромной очередью, тянувшейся из Александровского сада. Чмотанов побродил, подыскивая клиента, но публика двигалась небогатая, лучше сказать, бедная. Он продвинулся вперёд по очереди и поработал с попавшимся прибалтом. И спохватился: слишком уж близко пододвинулся к гранитному кубу, и выйти сейчас - значит, привлечь ненужное внимание. Мысленно выругавшись, Ваня побрёл со всеми.
— Подожмёмся к черте! — командовал старшина милиции. — Строго по два! Строго по два! — Ваня поёжился. «Точно в санпропускник идём», — огорчился он.
— Правее подожмёмся!
Прямым углом очередь повернула к дверям мавзолея и сняла шапки. Тихо вошли в полумрак, откашлялись и спускались вниз.
— Не отстаём! Не останавливаемся! Строго по два! — Негромко предупреждал офицер с голубой повязкой на рукаве. Пройдя два пролёта, Ваня повернул направо и стал подыматься по леснице. Розовый свет лился из стеклянного ящика, сверху громоздилась чугунная пирамидка, повторяющая очертаниями мавзолей. Стеклянные боковины украшали гербы и флаги из литого чугуна. Внутри в красноватом свете лежал Он. Невольно замедляли шаги граждане, но офицеры молчаливо оттесняли подальше от гранитного барьера к стене, торопили проходить и делали знаки друг другу, поднимая два пальца.
...Он лежал в тёмнооливковом френче, в той же позе и с тем же выражением усталости, с каким его застала смерть.
— Скорее пройдём! — бормотала охрана.
«Человек двенадцать стерегут, не меньше», — подумал Ваня. Выходя наверх по лестнице, он заметил портьерки и жёлтые латунные двери. Отделившись от потока, бегом поднимавшегося наверх, потрясённого не столько образом Его и пережитыми чувствами, сколько молниеносностью посещения, Ваня шагнул за портьерку и стал там, никем не замеченный. Он ещё не понял, зачем ему это понадобилось. На всякий случай проверил, заметят ли. Не заметили. Ваня быстро вышел и смешался со всеми.
Идя вдоль кремлёвской стены, Ваня осознал, что за идея неожиданно оформилась в голове.
Под стеклом лежали миллионы...
Рокфеллер, в газетах пишут, коллекционирует мумии голов узников Бухенвальда, — размышлял Ваня. — И платит за них сотни тысяч в валюте. Купить домик с огородиком на Кавказе. Женится на Маняше. Сотни тысяч за голову безвестного каторжника, миллиарды - за голову гениального зодчего. Миллиардов 40 дадут, а то и 200.
* * *
На другой день Ваня подходил к удивительному по простоте линий сооружению, но вместе с тем и величественному, за дверями которого лежали все капиталы Америки и Африки, вместе взятые. При Ване было: нож, хирургическая пилка, пластмассовый баллончик со сжатым сонным газом (за недорого отдали на Минаевской толкучке), превосходный набор отмычек для банковских операций, электроминоискатель и то, что за границей называется вдохновением.
Чувствуя себя необыкновенно ловким и сильным, Чмотанов мягко ступал последним.
Офицер отвернулся посмотреть, не остался ли кто в гранитном тамбуре. Ваня скользнул к саркофагу. Безмолвные часовые, стоявшие по углам, как прежде заметил Ваня, спали, дыша ровно и не мигая. За одного из них Чмотанов и спрятался.
Офицер проверил пломбу в поддоне саркофага. Словно рысь, следил за ним вор века. Дежурный снял чехол с телефона и набрал номер.
— Аллё, аллё. Жорик? Это я, Шолкин. Закруглился. Всё в порядке. Что-что? Ха-ха. Волосы в бороде! Вот будешь завтра дежурить, тогда и считай. Ха-ха. Пока.
Потом офицер снова позвонил.
— Позовите Нинель. Аллё, Нинель? Здравствуй, дусик. Еду к тебе, моя девочка. С работы звоню. Порядок. Все ушли, один я остался. В Оперетту? Очень мило. А потом к тебе? Еду. Пока.
Офицер зевнул и, воткнув штепсель сторожевой системы, вышел в жёлтую латунную дверь.
Чмотанов зашевелился, подкрался к розетке и выключил иностранные хитрости. Поудобнее устроился рядом с телефонным столиком за портьеркой и отдался потоку мыслей о будущем.
Сменялись караулы, топоя сапогами. Негромко командывал разводящий.
Пробило полночь.
Час ночи.
Два.
— Кось! — сказал наружный часовой. В подземелье голос солдата раскатывался, как в бочке. Чмотанов замер.
— А? — вполголоса отвечали.
— Злодей этот Шолкин.
— Злодей. — Согласился второй.
— Ты, говорит, если ещё хоть раз пропустишь политинформацию, - всю зиму в наружке простоишь. Через час, говорит, стоять будешь.
— В декабре я нос из-за него отморозил - три часа стоял через час. Градусов 30 было.
— Это он любит.
— Ох-хо-хо, скоро ли пересменка?
— Три четверти пробило.
Ровно в три часа ночи Чмотанов натянул респиратор и открыл баллончик с сонным газом. В склепе зашипело. Часовой сон превратился в наркотический.
Пробило четверть четвёртого.
Чмотанов встал и подумал: «Размяться бы». Он залез на саркофаг, сделал на руках стойку и походил немного. Затем спрыгнул и быстро сорвал пломбу. Осмотрев замок, Ваня коротко хохотнул. Вместо замка под трёхбородочный японский ключ вор века обнаружил обычный замочек от канцелярского стола. — Средств не было! — хихикал расхититель, отпирая замок булавкой. Он поднял стеклянный верх на петлях, словно кузов автомобиля, и залез на ложе. Став рядом с Ильичём на колени, Ваня вынул пилу. Осторожно, как мину, приподнял он голову с налёженного места и... голова осталась у него в руках. Положив её рядом с собой, Ваня лихорадочно, словно золотоискатель, сунул руку в отверстие, прикрывавшееся головой и нащупал что-то комковатое.
Он вытащил горсть обыкновенной пробковой крошки.
— Это как же так... — Ошеломлённо сказал Ваня. На глаза навернулись слёзы. Он схватился за кисти рук, будто утопающий, и они, твёрдые и холодные, как железо, отвалились - из рукавов посыпалась толчёная пробка.
Страшный гнев охватил Ваню Чмотанова. Невидящим взором оглянулся он вокруг, - сломать, разбить! Так подло обмануть его!
Донёсся отрезвляющий бой курантов. Осталось полчаса до смены караула. Ваня завернул голову в тряпицу и сунул запазуху. Спрятал под платье не понадобившийся инструмент, закрыл крышку саркофага.
Тоска душила Ваню. Он подошёл к сопевшему часовому и толкнул его кулаком в живот.
— Чаво? — спросил часовой. Он стоял смирно и, не мигая, глядел на Ваню.
— Плохо служишь! Побывали здесь до меня.
— Так точно, товарищ капитан.
— Завтра под суд пойдёшь.
— Служу Советскому Союзу. — Прохрипел часовой и засвистел носом.
Чмотанов поднялся по лестнице, тихонько потянул на себя стылую бронзу двери. В узкую щель Ваня увидел заиндевелую брусчатку площади. Гудели прожектора. В косой тени стоял часовой - вольно, чуть пристукивая каблуком о каблук.
«Ишь, распустились, — с неожиданной злобой подумал Ваня. Четвёртый час ночи - они и рады, что никто не видит. Ишь встал, будто семечки покупает!»
Ваня достал из кармана кепку с большим козырьком, нахлобучил на уши, поднял воротник.
...Часовые остолбенели. Из чёрного проёма двери, бочком, протиснулся Владимир Ильич. Щурясь от резкого света, он искоса снизу взглянул на лицо белобрысого солдата и ловко подхватил выпавший из его рук карабин:
— Остогожнее товагищ! Дегжите погох сухим.
Ильич вложил карабин в безвольную руку часового, осторожно потрогал пальцем лезвие плоского штыка и покачал головой:
— В наше вгемя кгасноагмейцы лучше относились к огужию. Сознайтесь, батенька, ведь штык туповат?
— Туповат, товарищ... Владимир Ильич, — выдохнул белобрысый. И позабыл, что надо дышать. Его товарищ, смуглый парень, закатив белки, медленно сползал, обтирая спиной стену из чёрного лабрадора.
— Вы из каких мест будете, товагищ? — остро глядя на белобрысого и ухватившись за лацканы пальто, спросил Чмотанов.
— Вологодские мы... — прохрипел часовой.
— Значит - шутить не любите! — резюмировал Ленин. — Тогда - пгощайте. И помните - импегиалисты тоже шутить не любят. Так и пегедайте товагищам... — Ильич ловко взял под козырёк и деловитой походкой зашагал вдоль трибун к Историческому музею.
— Очнись, дура! — пнул сапогом белобрысый своего напарника. Тот со стоном разлепил веки, поднялся, опираясь на карабин.
— Слышал, как я тут с Лениным разговаривал? — спросил вологодец. — Наказ его знаешь - всё беречь и никому не отдавать...
— Докладывать будем? — простонал смуглый.
— Кому? Лейтенанту? Нос у него не дорос, ему докладывать... Я - Ленина видел, а он что? Пусть он на политзанятиях докладывает...
Чмотанов подошёл к Историческому музею. Отделившись от стены, к нему шагнул человек в штатском. Он заглянул Чмотанову в лицо, открыл рот - да так и застыл.
— Здгаствуйте, товагищ! — не вынимая рук из карманов, кивнул агенту Чмотанов и свернул за угол.
Агент, прирос к асфальту. «Докатился, — мелькнуло в его мгновенно вскипевшем мозгу. — Не зря баба пилит: не пей! Уже и Кузмичи мерещатся... ».
Чмотанов миновал Лубянки, когда далеко-далеко куранты проиграли четыре часа ночи.
Простота похищения разочаровала Ваню. К чему все приготовления, если его изощрённой изобретательности не предвидели хранители древности?
— В Египте потруднее было, — с обидой рассуждал Ваня. — Лезешь в усыпальницу к фараону и вдруг - хлоп! - плита позади падает. Или в лабиринт попадёшь, рыдай, пока не здохнешь...
Полный тоски и безучастности, Ваня выехал в Голоколамск, к знакомой вдове, его верной подруге Маняше, чтобы отдохнуть и обдумать дальнейшее. Дело предстояло трудное. Снова Чмотанов почувствовал в душе разгорающуюся любовь к риску и удаче.
* * *
Караулы сменялись. Привычно печатая шаг, усыплённые Чмотановым люди дошли до казармы и повалились на нары.
