Читаем Гиллиус: светлая сторона. Книга 1 онлайн бесплатно

Выпускающий редактор И. Аверьянова

Редакторы: Л. Куролесова, И. Аверьянова

Художественное оформление: Я. Цилибина, А. Телиус

Компьютерная верстка: А. Дятлов

Корректор Т. Антонова

Пре-пресс: Н. Новожилова

Иллюстрации: Паша Ростовцева dodidoneART

© Э. Вольф, текст, 2019

© Издание, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2020

© Издание, оформление. «Де'Либри», 2020

Если вы, дорогие читатели, держите в руках эту кипу сшитых страниц, то свершилось чудо! Моя первая книга наконец вырвалась из ноутбука! Спасибо издательству, а также редактору.

Придумать все, что я вложила в роман (а вернее, в целую серию), мне в одиночку было бы несомненно трудно. Хорошо, когда у тебя есть родной человек; хорошо, когда ты его находишь. Спасибо, Вселенная! Егор Лазутин, спасибо тебе, любимый, что ты мне помогал с идеями. Так же упорно слушал все мои бредни и останавливал, когда меня несло далеко в космос. Ты незаменимый, мой родной.

Особая благодарность Татьяне Дымовой. Мой учитель жизни, которая неожиданно для нас обеих стала мне родной. Без ваших идей и напутствий, уверяю вас, у меня ничего бы не вышло. Спасибо вам! Судьба ко мне благосклонна, раз позволила познакомиться с вами. Вы делаете мир лучше, вы мой эталон человека.

Игорь Гавриков, спасибо за интерес к моему творчеству! А также благодарю тебя за идеи, которыми, я надеюсь, ты будешь продолжать со мной делиться. Кому еще я могу позвонить и обсуждать робототехнику на выдуманной планете? Я очень люблю тебя и очень благодарна.

Спасибо, мамочка, что ты у меня есть! Ты самая лучшая, такую даже в книге не выдумаешь. Ты поддерживаешь меня во всех проектах, даже самых нелепых. Только ты причастна к моей вере в себя и нескончаемым амбициям. И спасибо тебе, что у меня есть сестра! Жанна Макарова, люблю тебя страшно.

Спасибо моей подруге Светлане Кралиной! Светунь, ты во многом мне помогла. Ты первая, кто в меня поверил. Люблю тебя.

Паша Ростовцева dodidoneART, спасибо за рисунки для дневника, все получилось. Надеюсь в будущем нам еще суждено будет поработать. Жаль, письмо пришлось напечатать, бумажку не приняли.

Инна Рикман, благодарю за изготовление дневника! Очень профессионально, с душой. С него началась вся запутанная история Гиллиуса.

Наверняка вы потребуете от меня всяких подробностей. Здесь, я, вероятней всего, должен о себе заявить, взвыть о несчастной судьбинушке, покаяться в совершенных ошибках и непременно сообщить о главных потерях в жизни. Как бы не так! Моя история настолько длинная, что вам представится возможность хорошенько меня изучить. Кто-то, возможно, сочтет меня грубым, кто-то слишком слабым, а кое-кто упрекнет меня в инфантильности. И вы все окажитесь правыми. Я именно такой.

Я буду говорить, а вы загибать пальцы, идет? Это для того, чтобы вы понимали, на что подписываетесь, с самого начала. Что ж, поехали: я вижу видения – раз; сохну по воображаемой подружке – два; пережил собственную смерть – три; виноват в гибели мамы – четыре; к тому же круглая сирота – пять. Ничего не упустил? Конечно же упустил, с памятью у меня бывает не очень.

Знаете, что беспрестанно меня радует? Я наконец-то стал взрослым. Теперь я могу разговаривать на такие взрослые темы, как смерть, без истерик. Смертей было масса, многим лечь в землю помог я. Я, кажется обещал не завывать о судьбинушке? Видите, обещалкин из меня тоже не очень.

Что, готовы? Только, прошу вас, отставьте напиток, иначе ненароком обдадите страницы. Знаете, сколько стоит издание книги?! Я сам обалдел, когда посчитал.

Мать честная! Я действительно решился все рассказать?

Все началось, когда в далеком 2012 году я, стиснув зубы от холода, катил свой единственный чемодан по растрескавшимся от древних землетрясений дорогам. Перед моим носом возвышался дом, стены которого были грязно-черными, а на окнах ветер с ненавистью бил в ставни. Это был дом, в котором мне предстояло жить.

– Ну здорово, Бодя, – пробормотал я. – Ну тебя и занесло.

Я покатил чемодан по ступеням, расшвыривая ногами мокрые от дождя гнилые листья. Входная отсыревшая дверь распахнулась, когда я повернул ключ в замочной скважине.

Съежившись от затхлого воздуха и острого холода, я, обнимая себя за исхудалые плечи, закрыл за собой дверь.

Я был дома.

Гром ударил по небу, распространив на многие метры свой коварный и оглушительный вой. По крыше забарабанил ледяной дождь, а я сел на край деревянного стула в кромешной тьме, слушая, как за спиной шепчется ветер. Я рассматривал грязь, которая извилистыми кругами провожала меня на экскурсию по всему дому.

Мне потребовалась уйма времени, чтобы смириться с тем, что теперь я один. Перед глазами все еще стояли гроб тети Агаты и картина того, как я кидаю в могилу горстку земли.

«Храни тебя Бог. Всегда скорблю. Твой Богдан» – надпись на ленте траурного венка.

Разбитый и окутанный горем, я мирился с судьбой, принимая от нее все пинки и жестокость. На моей голове были шишки, а в груди ныла боль.

Я обошел свой новый дом, освещая фонарем темные зловещие стены. С потолка капал дождь, а в углах карабкались черные пауки. Найдя сухие дрова, я закинул их в печь и через какое-то время уже протягивал к огню синюшные от холода пальцы, облокотившись на стену. Стек на пол и наблюдал, как клубы белого пара вырывались из моего рта, и, невзирая на проносившиеся за окнами молнии, задремал.

У нее была самая шикарная фигура из существующих. Я сам далеко не красавчик, но девчонки мне нравятся сногсшибательные. Но влюбился я в нее не из-за тела. Хотя смотреть на нее я люблю.

Платье так ее облегало, что я видел окружность ее пупка. Почему-то я подолгу смотрел на ее впадину на животе, мне казалась она сексуальной. Я мог сосчитать ее острые ребра, не прикасаясь к ним. И как девчонки могут дышать в таком наряде, загадка. Я бы не смог так. Это было бы пыткой; надень на меня такое узкое платье, через какое-то время из меня запросто могли выудить информацию палачи.

Я закатывал глаза от наслаждения, когда она танцевала. А танцевала она часто, уж поверьте. Главное преимущество снов, что в них она могла делать, что я захочу. Захочу – снимет платье; захочу – запрокинет голову и засмеется. Смех у нее звонкий и, конечно, тоже сексуальный.

Блеск ее волос мог меня ослепить, моя ладонь скользила по ним, как по шелку. Я часто ее гладил. Гладил руки, даже ноги, но чаще волосы. Они были густыми, черными, мягкими. Иногда я сжимал их в пучок, а когда разжимал кулак, они падали ей на плечи. Я чувствовал ее запах, это невероятно! Сладкий, волнующий. А когда я ее целовал, то дрожал. Конечно, я ее целовал, и даже больше! Это мой сон и моя девушка из мира грез. Не слишком ли много в ней прелестей, приятель? Этой женщины не может существовать. Я это знал. Но это не мешало мне ей наслаждаться.

Как только я касался головой подушки, я ее представлял. Ее танец был феноменальным. Ни одна девушка не может так танцевать. Движения плавные, нежные. Они меня будоражили. Я, конечно, себя не видел, когда засыпал, но лицо у меня, даю гарантию, по-идиотски сияло. Я закрываю глаза, и передо мной возникает моя незнакомка. Имени я ей не дал, да и к чему? Мне это было не нужно. Как и лицезреть ее лицо. Моя фантазия не смогла этого выдумать, и я видел только ее образ. Танцующий, незабываемый образ. Пусть сегодня она кружится, а ветер раздувает ее волосы. Я с мечтательным выдохом обнял крепче полено. Я спал долго и крепко.

Мне понадобилось приблизительно полгода, чтобы пообещать себе, что сегодня я обязательно зайду в его комнату. Сегодня я точно на это решусь. Когда я набирался смелости и, выдыхая от собственной слабости, там появлялся, глядел на вещи, на то, как он жил, мое сердце разбивалось на сотню частиц, и я выбегал. Но в тот день я был твердо настроен.

Дверь слезливо скрипнула. Я зашел в комнату, наполнил легкие спертым кислородом, почувствовал, как летающая пыль вперемешку с плесенью осела на моей коже. Я поднял жалюзи, и в комнату ворвались лучики солнца, освободившиеся от оков черных трехдневных туч, нависавших над домом. На письменном столе возле окна стояла пожелтевшая кружка, внутри был черный засохший налет. Ржавая ложка ударилась о стенки, когда я с усилием оторвал ее от стола.

Рядом возвышалась кипа пожелтевших старых газет. Я развернул одну из них, чтобы посмотреть дату.

Заголовок гласил:

Я подошел к шкафу и с усилием распахнул скрипучие дверцы, тошнотворный запах застоявшейся плесени тут же ударил по носу. Его одежда висела на плечиках, словно это были тонкие трупы, а сверху на полке мертво валялись шапки, будто чьи-то отрубленные головы (в этот вечер я пересмотрел много ужастиков). Я стал перебирать его вещи и некоторые из них прикладывал на себя.

Каким же ты был, отец?

Я знал, что рано или поздно мне предстоит перебрать его вещи. Но что я должен был с ними сделать? Выкинуть? Отправить на чердак? Кажется, именно так все делали. В моей душе правили обида, разочарование и злость. Да, я на отца страшно злился, но не хотел отправлять его на чердак.

Вытащив все его вещи, я аккуратной стопкой сложил их в коробку. Кроме белой рубашки и серых брюк, которые я положил на кровать рядом с женским платьем, также найденным в старом шкафу. Я положил вещи так, будто они были надеты на людей, а края рукавов держались за руки. Возможно, так выглядели мои родители, думал я. Мои папа и мама, которых я никогда не видел.

Сквозь разводы из пыли и паутины я смотрел на свое отражение в зеркальных дверцах шкафа. Я увидел в нем несчастного мальчишку с разбитой душой, окутанного страхами и невезением. Я свалился на пол, облокотился на стену, обжигавшую холодом, словно я прислонился к айсбергу, и заплакал. Я оплакивал смерть тети Агаты, смерть матери, о которой ничего не знал, и теперь мне приходилось оплакивать и отца. Я задыхался от жалости к самому себе и от обиды на жизнь, которая была ко мне несправедлива. Но больше всего я винил отца за то, что он меня бросил. Он мог жить со мной в городе, где меня воспитывала его старшая сестра, или же я мог приехать к нему в эту чужую страну и жить с ним в его холодном и старом доме. Но он предпочел другую жизнь. Ту, в которой мне не было места.

Я возил пальцем по полу, смотря, как грязь на треснутом паркете складывается от моих движений в кружки. И вдруг я заметил под кроватью небольшую коробку, похожую на те, куда обычно складывают обувь. Встав на четвереньки, я к ней потянулся, а потом выдвинул. Ее покрывал слой черной пыли. Я открыл крышку.

На дне утопала тетрадь в плотном кожаном переплете. Под ней я нашел расплющенный от времени снимок. На нем был я. Я перевернул фотографию.

Я узнал почерк тети Агаты. Она вырисовывала букву «Б» так, что закорючка от шляпки тянулась через все слово.

– Интересовался моей жизнью, отец?

Пренебрежительно я кинул снимок обратно. Еще в коробке я нашел ключ. На нем была гравировка. Скорей не профессиональная, которую делают ювелиры, а самопальная надпись ножом.

Я отправил ключ в карман, схватил тетрадь и присел на кровать, чтобы внимательно изучить все, что отец мог в ней написать. А вдруг там было послание для меня лично? Мое лицо щипало от слез, и я протер его рукавом, стерев последние капли моей слабости. Заинтригованный, затаив дыхание, я открыл переплет.

Я захлопнул дневник. Встал с кровати, кинул его на стол и вышел из комнаты.

– Дурдом, – прошипел я.

И еще очень долгое время я там не появлялся.

Тогда я для себя решил: отец спятил. И это многое бы объяснило. Кое-какое время я уговаривал себя, что он нарисовал все эти невероятные картинки для какого-нибудь, скажем, фильма или книги, но выбитая надпись на кожаном переплете «Дневник Эдгара Фарловски» меня дезориентировала.

Я и представить не мог, что когда-нибудь все эти существа из его дневника для меня оживут. Я не мог даже подумать, что когда-нибудь я одного из них полюблю.

Время шло. Найденный ключ с гравировкой «Собственность Г» я повесил себе на шею, уверенный в том, что теперь имею на это право. Эта была единственная частица, которая мне напоминала о нем. О нем и о его сумасшествии. Помешательстве, безумии, одурении. Я не был уверен, о чем именно.

Но 28 сентября 2012 года я кое-что обнаружил. И это кое-что стало моим новым этапом в жизни.

Досмотрев вечерние новости, которые вещали на сербском, окутанный дурманом дешевого вина, я поднимался на второй этаж дома, чтобы лечь в своей комнате спать. Я проходил мимо кабинета отца, дверь которого никогда не закрывал, и вдруг что-то увидел. Какое-то мерцание вдалеке у стены. Мне пришлось остановиться. В глубине темной комнаты величественно располагался мощный письменный стол, сделанный из красного дуба. Задвинутое в него кресло качнулось, оставив за собой продолжительный скрип.

– Кто здесь? – испуганно проговорил я, но никто не ответил.

Когда ты вдруг видишь нечто странное, ты невольно делаешь глупые вещи. Например, не было ничего глупее, чем разговаривать с мебелью. Я ещё несколько раз обратился к неспокойному стулу, но, не получив от него ответа, вошел внутрь комнаты. Та темнота, что жила там, была настолько коварна, что мне приходилось ощупывать стены в поисках выключателя. Когда я по нему щелкнул, свет не включился.

– Какого? – промямлил я, вытягивая мобильник и тут же включая фонарик.

Луч света, что я направил на кресло, пронзил тьму, словно меч, и я наконец его увидел. Кресло, которое вращалось без своего хозяина.

Кхииии… скрипело оно.

Я выронил телефон, но продолжал смотреть, боясь отвести глаза от этого зрелища. Неожиданно мне сделалось холодно, да так, что я увидел пар, вырывающийся из своего рта. Я был так скован страхом, что не смог двинуться с места. А после стали происходить и вовсе странные вещи. Я вдруг услышал какие-то звуки.

Хшш… хшш… Хшш… хшш…

Словно кто-то невидимый черкал на бумаге. Это были частые и резкие мазки, будто этот кто-то спешил закончить запись. Я смотрел во все глаза, когда образ существа стал проявляться. Единственное, что мне хотелось сделать, – это бежать без оглядки. Но моя челюсть отпрянула вниз, и я продолжал наблюдать. На кресле сидел мужчина. Мои губы сами зашевелились.

– П-папа? – вырвалось из меня.