Читаем Девица на службе. Чернила и воск онлайн бесплатно

Происходящее казалось мне несусветной дикостью.

То есть, судя по реакции присутствующих, все шло своим чередом, а я никак не могла поверить, что это не сон.

И голова опять заболела, хотя уже неделю не беспокоила.

— Ну все, отмучилась, бедняжка. Царствие небесное Ариадне Пантелеевне, — Григорий Иванович опустил веки покойнице.

Бедняжка? Я искала в себе сочувствие к стервозной склочной старухе, что измывалась надо мной две недели, а над хозяйкой моего тела несколько лет, и не находила в памяти ни единого доброго слова, которое не было бы откровенным лицемерием.

Прислуга ж, топтавшаяся у двери, вздыхала печально, хоть той же Акулине не раз затрещины перепадали тяжелой рукой барыни. Да и у второй горничной глаза на мокром месте, будто чуть не вытолкали ее взашей третьего дня без жалованья, обвинив в воровстве гребня. Гребень-то потом нашелся за трельяжем, да только виноватой все равно выставили Дуньку. До чего ж русские бабы терпеливы да сердобольны. С вечера на кухне костерили хозяйку, а теперь того и гляди заголосят.

А у меня ни слезинки не выдавливается даже приличия ради, и уже осуждающе косится доктор. Как же, благодетельница преставилась, а я до сих пор ни разу не всхлипнула.

— А вы как, голубушка? — Григорий Иванович впился в меня профессиональным взглядом. — На поправку идете? Мутить перестало?

— Спасибо, Григорий Иванович, все благодаря вам, — разлепив пересохшие губы, пролепетала я. Вру ведь откровенно. Не благодаря, а вопреки. Может, и хороший специалист для своего времени он, да только уж больно отношение к женщинам ему глаза застит. Он как сам придумал, отчего я без сознания оказалась в тот проклятый день, так другие версии и не рассматривал.

Шишки на лбу ему оказалось достаточно для диагноза.

«Что ж вы, барышня-то в облаках своих витаете? Кто ж под сосульками-то ходит? А вдруг бы зашибло насмерть?»

А про то, что отключилась я после удара по затылку, даже слушать не стал. Только нахмурился, заподозрил галлюцинации и желание придать себе значимости.

«Кому б спонадобилось-то? — нахмурился доктор. — Деньги и украшения при вас. Не смешите. Признались бы сразу, что девичья рассеянность подвела. Передо мной-то чего приукрашивать? И не вздумайте полицмейстера беспокоить, а я так и быть тетушке про вашу блажь ничего говорить не стану».

В общем, порошки я его принимать не рискнула. Не имея представления, что такое медицина в этом не то месте, не то времени, поостереглась. Может, и хуже себе сделала, но как говорила одна моя знакомая, опытный врач: «Если больной хочет жить, то врачи бессильны».

— Бледны-с, Ирина Константиновна, — резюмировал Григорий Иванович.

Еще б не бледна. Дышать в комнате тетки совсем нечем. Старуха вечно боялась сквозняков и прела под пуховой шалью.

Так и не дождавшись от меня никакой реакции, доктор обратился к Акулинке:

— А ты пошли за поверенным. Да не сейчас, дура. Поутру. Чтоб отписался сыну, придется ему хоть ненадолго вернуться из Петербурга… — при этих словах Григорий Иванович на меня посмотрел с непонятной жалостью. — М-да, будешь тут бледной, когда жизнь такой кульбит сделала…

Я пока никак не могла понять, к чему он клонит. Только вспомнила, что надо доктору заплатить. На негнущихся ногах прошла к шкатулке, что на том самом трельяже, где Ариадна Пантелеевна хранила деньги для неотложных нужд, и неловко дала Григорию Ивановичу рубль серебром. Если и нужно было больше, так он ничего не сказал.

— Господин доктор, — Дунька позвала врача, видя, что от меня никакого толку. — Пока Сенька извозчика поймает, может, чаю с коньяком?

Она увлекла Григория Ивановича за собой, а Акулина попыталась меня успокоить:

— Не извольте беспокоиться, Ирина Константиновна. Сейчас пошлем за батюшкой. Все будет, как должно. Да вы не убивайтесь так…

— Спасибо, Акулина. Я у себя пока буду. Позови, как батюшка придет. Не могу я тут…

Не могу изображать горе.

Ариадна Пантелеевна жизнь своей неродной племяннице-сироте отравляла вдохновенно, а той и деваться из приживалок было некуда. Уж больно рано попала она в этот дом, где характеру не дали сложиться. Сломали девчонку. Даже мне на ее месте несладко было, а та как не зачахла, вообще непонятно.

Я за две недели, как очнулась, несколько раз сама чуть не приложила драгоценную Ариадну Пантелеевну за ее каверзы. Останавливало меня только то, что одного удара старухе могло хватить, чтобы отправиться к праотцам. А грех на душу я взять была не готова. Вот и старалась лишний раз под предлогом болезни на глаза тетке не попадаться. Все крутила в голове, как бы мне найти другое пристанище.

Я вышла-вывалилась из душной спальни и, поняв, что если прямо сейчас не глотну свежего воздуха, то меня вывернет, рванулась к окну в конце коридора. Распахнула створки и повисла, хватая ртом воздух. Февральский щипучий мороз враз привел меня в чувство, просунув свои ледяные пальцы под шлафрок, накинутый поверх сорочки, и будто сжал легкие в кулак.

Все. Это не Ариадна Пантелеевна отмучилась, это я, Ирина Константиновна Басаргина, освободилась.

Зачерпнув с рамы снега, я растерла пригоршню по лицу. И вдруг задумалась. А чего это окно так легко поддалось? Дуньку гоняли конопатить все щели, чтоб ни откуда ни сквознячка не было, и на втором этаже окна не отпирались вовсе до самого лета. И шпингалеты старые, тугие, неповоротливые. И как будто снега должно быть больше на раме. Вчера весь вечер сыпало, да вот свежий снег-то и есть. А слежавшийся где?

В растерянности я закрыла окно. Шпингалет и в самом деле легко вошел в паз, и петли не скрипнули. Глупость, наверное, но мозг не отпускала эта странность. Надо мне к себе идти да переодеться в приличное, батюшка придет. Внутри мне было все равно, но словно не в сиротку, а в меня понимание вбили, что простоволосой негоже святого отца встречать.

Развернулась я, и взгляд зацепился за неопрятно повисшую портьеру. Дернула тяжелую бархатную ткань, расправляя, да и заметила клочок бумажки. Как ему здесь оказаться? Дуня убирается тщательно. Подняла. Свернуто, как для медицинского порошка упаковка. Принюхалась: сладким пахнет, тяжело так, пряно.

Мысль неохотно ворочалась в больной голове, и я механически сунула бумажку в карман шлафрока. К действительности меня вернули голоса, доносившиеся с первого этажа. Услышав, что упомянули меня, я приблизилась к лестнице.

— … и куда ж ей теперь, горемыке? — тяжело вздохнула Акулина. — Барин-то, как про наследство услышит, сразу прискачет. Репутация у него вестимо какая.

— Да уж, Петр Генрихович не та компания, которая приличествует незамужней девице. Добро быть хоть родственники были, так ведь не по крови. Слухи про его петербургские похождения даже у нас в Светлоярске циркулируют. А барышня-то ваша и так перед всей губернией оконфузилась…

И именно в этот момент я наконец осознала, что все по-настоящему.

Не смерть тетки, нет.

А мое вот это новое существование.

Что теперь это жизнь не кого-то там незнакомого мне, чью роль я вынуждена играть в домашнем театре Ариадны Пантелеевны Гавриловой, а моя. Басаргина Ирина Константиновна, сирота и приживалка, в одночасье оставшаяся без средств к существованию и крова — это я.

И нужно как-то выживать. Желательно, не теряя человеческого достоинства.

А еще хотелось понять, кому помешала безобидная девица, тихоня и бесприданница? Что бы там доктор себе ни думал, как бы ни убеждал меня, что это все фантазии воспаленного женского воображения, я пока еще в своем уме.

Две недели назад кто-то пытался меня убить, и ему почти это удалось.

Я ведь сначала вообще ничего не понимала.

И ко всему относилась, словно ко сну или водевилю.

Весь тот день голова болела, в сон клонило, но нужно было доделать проклятый отчет. Я собиралась выпить таблетку, но оторваться, когда кажется, что до конца каторги осталось чуть-чуть, не могла.

Раздражая пульсировала бровь, я захотела растереть ее, но вдруг левая рука стала невесомой и отказалась слушаться. Она неподвижно лежала на столе рядом с клавиатурой. Я уставилась на нее, как на врага, затекла что ли? И внезапно мир перекосило, левая стена отодвинулась в сторону, в ушах зашумело. Я неудержимо покатилась в сон.

Это теперь я догадываюсь, что доработалась до инсульта. А тогда я думала, что просто засыпаю.

И проснулась я так же резко, как и отключилась. Будто встряхнулась.

Непривычный уличный гул ударил по ушам, острые запахи, и я даже не сразу сообразила, что происходит, оглушенная пронзительным удалецким свистом:

— … держи воришку!

Я завертела головой, и в этот миг мимо юрко проскочил мальчонка в тулупчике на распашку, а следом меня отпихнул огромной лапищей здоровенный детина, пронесшийся за пацаном вслед.

— С дороги, барышня!

От толчка я покачнулась и переступила ногами на обледеневшем неровном снегу, поняла только, что мне нужно за что-то ухватиться, чтобы не упасть, когда пойду. Куда-то я ведь шла? Куда же?

Оглянулась по сторонам, узкая улица, упирающаяся в широкую дорогу. Снега навалено так, что и тротуара не видно. В два подскока перепрыгнула к дому, чтобы идти, придерживаясь за стену, да каблук поехал по скользкому, и я со всего маха въехала лбом прямо в резной наличник, аж искры из глаз брызнули. Рядом грохнулась ледяная глыба, сорвавшаяся с крыши. А потом я почувствовала, как голова взорвалась адской болью, хлынувшей от затылка прямо в глазницы. Сочный хруст снега, приминаемого кем-то торопливо удирающим от меня, было последним, что я слышала. Свет померк. Звуки исчезли. Ноги подогнулись, и я мягко осела на землю.

Чуть приоткрыв слезящиеся глаза, я увидела мыски начищенных сапог, но поднять взгляд не получалось. Чудилось, что со мной кто-то говорит, но разобрать грозную речь на слова не выходило, хотя я очень старалась. И эти усилия окончательно меня подкосили.

Как дело было дальше, не знаю.

В себя я пришла уже в доме Гавриловой под пристальным взором Григория Ивановича, поставившим мне диагноз «женская глупость». Ссадина на лбу и описание большой сосульки, найденной рядом со мной, уверили его в том, что безголовая девица сама виновата в несчастном случае.

А я в тот момент не помнила ничего. Ни кто я такая, ни что это за дом.

Мало по малу память возвращалась смазанными картинами. Вперемешку приходили воспоминания, мои и девицы Басаргиной, усиливая и без того беспощадную головную боль. Однако это состояние оправдывало некоторые мои странности в глазах окружающих. Иначе бы тетка постаралась сплавить меня в лечебницу для душевнобольных.

— Вам, голубушка, еще повезло, — сердился доктор. — Да что вы на лоб-то все смотрите. Не будет шрама. В голове один ветер. Вы ж могли навсегда без ума остаться или погибнуть!

А я не шрам разглядывала, я свое лицо пыталась узнать.

И я, и не я. Лицо мое, да не мое. Молодая девушка, похожая на меня в юности и весьма сильно. Разве что овал чуть уже, нос чуть прямее… Ямочки вот еще на щеках, у меня таких не было. Ах, как они раздражали Ариадну Пантелеевну, эти ямочки. Они придавали выражению моего лица не такой уныло-изможденный вид, и тетка всеми силами пыталась это исправить. Все ей чудилось, что Ирина над ней насмехается.

За прошедшие две недели я привыкла к нынешнему облику, чего нельзя было сказать про одежду. Какая же это мука! Не носить. Надевать!

Все было непривычно, диковинно.

Я послушно исполняла навязанную роль, вживаясь в образ. Лишь порошочки докторские пить не стала, но не напоказ, а высыпала их тайком. А в остальном не вызывала ни у кого подозрений. Даже посмеивалась про себя, как удачно я справляюсь, что на чистую воду меня до сих пор не вывели.

И только теперь я осознала, что это не сон. Я уже не проснусь.

Все взаправду. По-настоящему.

С помощью Акулины переоделась и причесалась, как должно. Внешняя моя отрешенность домочадцами была принята за проявление горя, а внутри у меня натянулась и звенела струна. Я беспрестанно теребила массивную брошь, украшавшую кружевной воротник, отчего она постоянно расстегивалась. Ангельская застежка была слаба и не выдерживала такой натиск. Тягостное предчувствие надвигающихся проблем вгрызалось в мозг.

В мыслях я лихорадочно перебирала свои безрадостные перспективы. Как сложить слово вечность из четырех букв? Как соединить, что было дозволено девице из приличной семьи, что я сама не постыжусь делать и что умела Ирина Константиновна Басаргина.

Замуж бесприданницу никто не возьмет, да и я бы пошла на такой шаг только от отчаяния. Так что остается искать работу, жилье и деньги на первое время. Надеяться, что Петр Генрихович, единственный и поздний ребенок Ариадны Пантелеевны проявит ко мне участие, не приходилось.

Были мы совсем незнакомы. Сам он предпочитал обитать в Петербурге, регулярно присылая письма матушке, когда требовалось увеличить содержание, чтобы сыночка-корзиночка мог вести образ жизни, который ему соответствует. То есть, когда проиграется или спустит все на дам особенного свойства. Слыл он повесой, неудачливым игроком и только чудом его до сих пор не вызвали на дуэль.

Гаврилова, скупая сама по себе, всякий раз приходила в ярость после этих писем, но потом отходила и вновь потворствовала ненаглядному сынку. За время пребывания в доме Ирины Басаргиной тетка несколько раз сама наведывалась к отпрыску, и недели ее отсутствия стали счастливейшими воспоминаниями.

Так что я имела весьма смутное, но нелестное представление о Петре Генриховиче. Портрет же его вообще вводил в заблуждение, ибо изображенный на нем лихой молодой красавец никак не походил ни на мать, ни на отца, который к счастью не дожил до того момента, как сын начнет разбазаривать наследство.

По последним сплетням из кухни, Петр Генрихович опять был в долгах, как в шелках, и недавно опять писал матушке с просьбами финансового характера, но на этот раз Ариадна Пантелеевна не поспешила удовлетворить их. Верно, проучить решила. Да поздно.

Вот и считала я, что в первую очередь, наследничек станет латать свои бреши в кошеле. Какое ему дело до Басаргиной? Мы ведь даже не кузены. Нужно найти достойное место службы. И желательно такое, чтобы не давало повод моему нанимателю распускать руки. Да еще, чтобы рекомендации не требовались. И поскорее.

Я слабо представляла себя гувернанткой или учительницей, но, скорее всего, иного мне не остается. Однако если я окажусь проживающей под одной крышей с неженатым молодым человеком с однозначной репутацией, меня в приличный дом не возьмут. И попечительский совет института благородных девиц тоже в таком случае мою кандидатуру не одобрит. Провинция.

Да еще и прежняя Ирина Константиновна оскандалилась. Как раз в день, когда я заменила ее. История там какая-то была темная. На улицу меня не выпускали все две недели от позора подальше, а прислуга молчала. Мол, не помните, барышня, оно и к лучшему. Рано или поздно правда, конечно, сама всплывет, но, как водится, в момент, когда я буду к этому не готова. Так что я бы предпочла узнать заранее.

Тайны вокруг сиротки множились, и я чувствовала себя мухой, увязшей в… варенье.