Читаем Кулисы, или Посторонним вход разрешен! онлайн бесплатно

«Кулисы. Посторонним вход запрещён!» Мальчишкой, бывая в театре, я бесконечно долго мог простаивать перед этой надписью, в то время как мои сверстники штурмовали буфет Казалось, произнеси я написанное вслух, дверь распахнётся и за ней непременно окажется холст с нарисованным на нём кипящим котелком на очаге.

После театрального института я впервые перешагнул заветную, запретную для большинства проживающих на этом свете черту Мечта всей жизни стала явью. И даже когда мечта стала повседневностью, все равно каждый раз задерживался на мгновение перед магической надписью и только потом переступал за черту, уверенный, что бы ни произошло, какие бы катаклизмы не сотрясали мое житейское судёнышко, я всегда укроюсь в гавани, именуемой Театром. Гавани, ограждённой от будничного прозябания краткой, но вмещающей в себя целый мир строкой: «Кулисы. Посторонним вход воспрещён!»

И обратно я не переступлю эту черту ни за какие коврижки.

Эту книжку папа торжественно преподнес мне в первый же день летних каникул с надеждой, что пятый класс я начну и окончу одними пятерками, а с математикой мы станем более близкими друзьями, чем были до сих пор.

— Учти, — сказал он, — алгебра с геометрией не потерпят пренебрежения, с каким ты относился к арифметике.

Я пообещал это учесть и тут же уткнулся в книгу. Выглядела она заманчиво: по красной обложке птицей летел серебряный всадник в островерхой буденовке, с шашкой над головой. Я перевернул обложку — на титульном листе золотыми буквами было написано: «Песни военных лет».

Я почесал затылок и начал перелистывать страницу за страницей. Там были одни стихи…

Я отправился к папе. Он перелистал книжку от корки до корки, тоже почесал затылок и спросил:

— Чем ты недоволен, позволь узнать?

— Ты что-то перепутал, подарил взрослые стихи. Чего я в них не видел?

— Ну-ка, ну-ка… — заинтересовался папа. — Давай-ка их вместе посмотрим? Мы уселись рядышком, и папа начал читать все подряд.

«По долинам и по взгорьям шла дивизия вперед…», «Там вдали за рекой догорали огни…», «Шел отряд по берегу, шел издалека…», «Мы красные кавалеристы, и про нас былинники речистые ведут рассказ…»

— Постой, ну постой, — схватил я его за руку. — Я все понял, я сам дальше…

— Отлично, получите обратно, — и папа вернул мне книжку.

«Вот что значит поверхностный подход к изучаемому материалу», — сказала бы в этом случае наша классная. В книжке были напечатаны все мои любимые песни. И не только мои. Эти песни пели тогда на сборах, линейках, в походах, у костров.

Я просидел на диване с книжкой в руках до тех пор, пока не настало время идти за Петькой в детский садик. После ужина вместо того, чтобы гонять мяч, я, к маминому удивлению, опять забрался на диван. Она даже поинтересовалась, не заболел ли я? Я что-то пробурчал в ответ. Отмахнулся я и от Петьки, когда он сунулся ко мне со своими «Волшебными сказками». Только что я наткнулся на песню, которую слышал раза два по радио. Она очень мне понравилась.

Я даже начал подпрыгивать на диване. Петька отложил в сторону сказки и бесцеремонно перебил меня:

— Почитай.

Я хотел выставить его из комнаты, но тут мне в голову пришла мысль, без которой эта история могла бы и не произойти: «Такую песню одному петь невозможно, такую песню поют только хором».

— Садись! — приказал я Петьке. — Садись, слушай, запоминай!

На следующий день Петька не пошел в детский сад, у него заболели уши. Не прошла боль и на другой день. Но как только папа с мамой уходили, мы открывали книжку и начинали горланить все песни подряд, да так громко, что не только больным, здоровым ушам такое пение было бы выдержать просто невозможно. А вечером Петька без единого звука позволял вливать себе в уши камфарное масло и прогревать их синим светом.

Но однажды, едва мама захлопнула за собой дверь, дорогу ей преградила тетя Паша, наша соседка по лестничной клетке.

— Ты что же, Евгения, — укоризненно сказала она, и жемчужные шары в ее ушах печально заколыхались. — Июнь на дворе, а ребятишки дома сидят? В детский парк бы их отпустила, в кино, в планетарий.

— Понимаете, тетя Паша, — начала оправдываться мама. — Петя ушками заболел, вот Серёжа, как настоящий брат, с ним сидит дома.

— Ушками? — недоверчиво посмотрела на маму тетя Паша. — А чего же они тогда воют? Да так жутко, как эта собака… фамилии не помню… что-то грузинское… вот в голове вертится, а вспомнить не могу.

— Баскервилей, — подсказала мама и уже собралась обойти тетю Пашу, как из нашей квартиры донесся тот самый вой, а вместе с ним и грохот, которого соседка еще не слышала. Мама долго не могла попасть ключом в замок. Потом дверь все-таки поддалась, и они с соседкой влетели в квартиру. Я не знаю, что они ожидали увидеть: землетрясение, извержение вулкана, падение тунгусского метеорита? Вместо всего этого они увидели нас с Петькой.

Взобравшись на стулья, мы скакали на них во весь опор, пришпоривая наших коней скалками за неимением нагаек, и орали во все горло:

Зазвучавший в комнате мамин смех был подобен пулеметной очереди. Тетя Паша вторила ей сухими винтовочными выстрелами. Мы попадали с наших сивок-бурок.

— Вот что, воины, — сказала, отсмеявшись, мама, — получайте на мороженое, карусель, переодевайтесь и бегом в парк на аттракционы. К обеду быть дома, ты меня понял, Серёжа?

— Есть, товарищ командир! — лихо ответил я.

Только аттракционы сегодня не работали. Вместо них на площадке собралась целая толпа мальчишек и девчонок. Они плотным кольцом окружили какого-то дядьку с бледным, будто напудренным лицом. Несмотря на теплую погоду, он был в черном костюме, в белой рубашке, с маленькой черной бабочкой под воротником.

— Всего три контрамарки! — пронзительным голосом кричал он. — Последний сеанс в нашем кинотеатре! Знаменитый приключенческий фильм с участием известного артиста Сергея Столярова! «Тайна двух океанов».

У меня остановилось сердце. «Тайну двух океанов» я читал. Но что в нашем кинотеатре идет фильм, которого я ждал больше чем полгода, понятия не имел. Я же неделю из дома не вылезал.

О билетах нечего было и мечтать. А напудренный продолжал вещать:

— Но контрамарки, как понимаете, даром не даются. Нет, нет, — остановил он ребят, видя, что некоторые полезли за деньгами. — Это будет приз за лучшее исполнение песни. Какой? Любой! Вашей любимой песни! Не стесняйтесь, выходите в круг! Миша вам подыграет. На свете нет песни, какую бы Миша не знал. Чего же вы стоите на месте? Вот чудаки! Им предлагают два удовольствия сразу: спеть любимую песню и бесплатно посмотреть фильм. Вам что, часто предлагают такое?

То-то. Чудеса бывают в сказках, но иногда случаются и в действительности. Прошу! — он махнул рукой баянисту.

Тот откинул чуб и заиграл какую-то песенку. Я прислушался — это была песенка про хорошее настроение из «Карнавальной ночи».

— Поторопитесь! — Напудренный потряс контрамарками. — До начала сеанса остается всего тридцать минут.

Первой вытолкнули в круг девочку с веснушками во все лицо. Она никак не хотела петь, но обратно ее не пускали, и ей пришлось пропищать про елочку, которой холодно зимой.

— За смелость, — сказал напудренный и вручил ей контрамарку.

Все так и ахнули. А она, счастливая, прижав к груди контрамарку, выбралась из круга и во все лопатки помчалась к кинотеатру.

«Трус!» — мысленно обругал я себя. Контрамарка могла быть моей. Вокруг напудренного все пришло в движение. К нему стали пробиваться рассчитывающие на смелость. Но смелость больше хода не имела. Я хотел двинуться с места, но почему-то не смог. Следующую контрамарку напудренный как-то нехотя вручил верзиле, прохрипевшему про бродягу, который зачем-то переехал Байкал. При этом он посмотрел на баяниста, но тот отрицательно качнул головой.

И тут я услышал, как напудренный сказал баянисту:

— Вижу, Миша, что не то. Только время уже на исходе. Опять впустую. Обидно. Будем закругляться.

Эта загадочная, не имеющая ко мне никакого отношения фраза заставила меня схватить Петьку за руку, протолкаться вперед и закричать:

— Песня «По военной дороге!»

— Ага… — задохнулся Петька. — Только мы хором…

Напудренный заинтересованно посмотрел на нас и сказал баянисту:

— Это может быть серьезно. Миша, подыграй мальчикам, только не торопись, иди за ними.

Мы уже было хотели грянуть, как проделывали это дома, но напудренный достал расческу взмахнул ею и сказал нам:

— Начинайте, только не во всю мощь своих легких. Верю, они у вас не хуже, чем у Ивана Сергеевича Козловского, но все-таки…

Мы пожали плечами и начали тихо, а получилось сразу очень доверительно. Баянист еле слышно подхватил мелодию. Потом мелодия зазвучала громче. На какое-то мгновение, когда мы набирали дыхание, музыка взвилась вверх, потом застыла там, а когда мы снова запели, она заполоскалась над нашими головами походным боевым знаменем.

Напудренный махал рукой так, будто в руках у него была острая сабля. Но вот последний взмах, и песня закончилась. И тут, к моему удивлению, все захлопали. Я до того растерялся, что забыл про контрамарку и уже хотел сбежать из круга, но напудренный перехватил меня.

— Нехорошо! Я вас неделю ищу, а ты бежать?

— Нас?!

— Вас. — Он вручил мне контрамарку, написав на ней сверху: «Два человека».

— Я прошу тебя, мальчик, останься с братишкой на своих местах. Я сразу к вам подойду после фильма и всё объясню. Но запомни, если вы меня дождетесь, сможете ходить в кино бесплатно каждый день.

Вы бы после таких слов не задержались? То-то! Мы с Петькой тоже задержались.

Напудренный вышел на улицу вместе с нами.

— Меня зовут Борис Ефремович, я бывший музыкант, а сейчас собиратель талантов. Таких, как ваш, например. — Он ласково обнял нас за плечи.

Мы фыркнули.

— Зря смеетесь. Голоса у вас неважнецкие, но поете вы с душой. Слушать вас приятно. И еще, пожалуй, самое главное — вам нравится петь на зрителя.

Я недоуменно уставился на нашего нового знакомого. Чего-чего, а этого за мной в жизни не водилось… Петь я любил только для себя.

— Это вы пока не поймёте… Знаете ли вы, что у нас при кинотеатре есть концертная бригада? В каникулы она выступает перед детскими сеансами. Хотите к нам? У нас нет певцов. Каждый день за это будете бесплатно ходить в кино. Ну, как?

Мы одновременно кивнули.

— Зовут-то вас как?

Я растерянно посмотрел на Петьку.

— Мы братья Метёлкины…

На следующий день мы около входа в кинотеатр, но подойти к контролеру так и не решились. Еще турнёт… Стрелка больших круглых часов перевалила за девятку, и тут в проходе появился Борис Ефремович, в бабочке и с пудрой на щеках. Он укоризненно покачал головой и поманил нас за собой.

Пока я не вошел в кинотеатр, меня не оставлял страх: не пустят… Но контролер даже не глянул на нас из-под своих очков с суровыми нитками за ушами вместо дужек.

Мы очутились в фойе. Темное, с портретами известных артистов, недоуменно взиравших на нас со стен, без привычного гомона и хождения зрителей взад и вперед, оно мне показалось каким-то незнакомым.

Я подошел к деревянному помосту, возвышавшемуся в самом его конце. Здесь нам предстояло выступать. Не просто гулять, есть мороженое, как обычно, а подниматься на сцену и петь. Зачем? Мы же не сумеем! Я просто спятил! Одно дело валять дурака дома, и совсем другое — выглядеть дураком перед зрителями. А если меня увидят ребята из нашей школы?

Но Петька с Борисом Ефремовичем уже исчезли в дверце, сделанной прямо в стене, которой оканчивался помост. Я поднялся за ними следом. За дверцей оказалась маленькая комнатка. Какая-то девочка на полу крутила колесо. Она лихо махнула нам рукой. Борис Ефремович указал на трехногую скамью, а сам подошел к пишущей машинке, возвышавшейся на деревянном ящике из-под яблок, и начал что-то отстукивать. Отстучав, он протянул нам по бланку.

— Больше моего появления не ждите. Предъявляйте свои пропуска контролеру и дуйте сюда.

— Спасибо, — сказал я, — а что нам сейчас делать?

— Сейчас придет Миша, порепетируем с вами. Потом запустят зрителя, и мы начнем концерт.

Борис Ефремович ушел, а мы остались. Девчонка больше не обращала на нас никакого внимания. Мы тоже отвернулись от нее. Подумаешь, я тоже кувырки назад умею не хуже.

— Здорово! — в дверях появился мальчишка с желтым чемоданчиком в руках. Его я знал: он учился в нашей школе, только в седьмом классе.

— Пополнение родная школа прислала, — обрадовался он и ткнул меня пальцем в живот. — А с тобой кто? Постой, не говори… Понял, за километр видать братана, — он протянул Петьке конфету. Тот подозрительно посмотрел на него, но конфету взял. — Толик, — он опять ткнул меня пальцем в живот. Я уже хотел разозлиться, чего он растыкался, но потом решил, может, у него манера такая знакомиться, и тоже ткнул его:

— Серёжа.

От удивления он сел на скамью.

— Смелый! В каком жанре работать собираемся?

Теперь удивился я — про что это он?

— Карасик, я спрашиваю, чего пришел сюда: шпаги глотать, фокусы показывать, по канату ходить? — и достал из чемоданчика туфли с подковками на носках и каблуках.

— Мы певцы, — важно сказал Петька…

Половину конфеты он слопал, а вторую пытался сунуть мне.

— Доедай, — остановил Толик Петьку и вручил нам по конфете. — Зовут вас как?

Я хотел ответить, но Петька вылез вперед:

— Мы братья Метёлкины.

— Ай да молодцы, братья Метёлкины. Без вас мы совсем зашились. Неделю колеса крутим да этой ерундой занимаемся, — тут он встал и выдал такую дробь ногами, что искры от подковок полетели.

Мы с Петькой завистливо переглянулись. Нам бы так…

— Зрителя пустили! — в комнату ворвался чубатый Миша.

— Ребятишки, вчерашнюю манеру исполнения не забыли?

Я хотел сказать «не забыли» и почувствовал, что трясусь от волнения. Стоял себе нормально, ничего не было, а тут затрясся, губы у меня свело да зубы начали выбивать чечеточную дробь.

— Пройдем разок, — Миша растянул баян.

Я открыл рот, но вместо слов песни из горла вырвался какой-то сип. Выпученными от растерянности глазами я посмотрел на Мишу.

— Не могу. — просипел я.

— Елки-палки! — Миша громыхнул баяном. — Чего тебя заклинило?

— Его не заклинило, — я увидел в дверях комнатки Бориса Ефремовича. — Это шок. Попросту говоря, он трусит.

— Я трушу?!