Читаем Проклятая комната онлайн бесплатно

Нельзя сказать, что это была тревога — извечная предвестница страха. Просто сжалось сердце, породив дурное предчувствие, охватившее все тело от головы до пяток. Такое бывает иногда с наступлением ночи при полной луне, через яркий круг которой порой проплывают клочья черного облака, разорванного ветром. Сразу возникло впечатление, что не найдет он убежища в башнях, которые темными исполинами вырисовывались на скале в конце дороги.

Тогда, чтобы прогнать эту нелепую, достойную осмеяния дрожь, аббат Варнава быстро перекрестился и решительно сжал серебряную рукоять кинжала, висевшего на поясе.

Его успокоили царившая вокруг тишина и стены в человеческий рост по обе стороны этого отрезка дороги, служившие защитой путникам от внезапного нападения волков. Аббат пришпорил уставшего осла.

— Это здесь, мессир.

Сеньор Франсуа де Шазерон, владелец замков Воллор и Монгерль, с недовольным видом слез с лошади. Он не раскрывал рта с тех пор, как прево утром послал за ним в его резиденцию Воллор. Прево, в чью обязанность входило слежение за порядком во владениях сеньора, тоже спешился. В нескольких метрах от них, на дороге, наклонившись над чем-то, тихо переговаривались два монаха. Их окружала все увеличивающаяся толпа зевак, привлеченных страшной находкой.

Прево даже не потребовалось кликнуть эскортирующий их небольшой отряд солдат. Внушительный и надменный вид господина этих мест мгновенно рассеял любопытных, которые отходили с почтительными лицами, крестясь и произнося слова молитв.

Настоятель аббатства Мутье Гийом де Монбуасье сухо кивнул им головой в знак приветствия. Франсуа де Шазерон ответил тем же. Холодные отношения между двумя мужчинами возникли с тех пор, как сеньор отказался дать аббатству кругленькую сумму денег, необходимую для строительства новой часовни, посчитав это сооружение излишним и претенциозным. Тогда-то аббат и затаил на него злобу. Вот так.

Указав на нечто, лежащее прямо на утрамбованной дороге, прево с состраданием констатировал:

— Это уже пятый…

— Я и сам умею считать, Гук! — резко оборвал его Франсуа де Шазерон, отбрасывая носком сапога покрывало, скрывавшее труп.

— Волк, сомнений нет, — заключил он.

Гук де ла Фэ не стал спорить. Тело, изодранное когтями, остекленевшие, широко раскрытые глаза, в которых застыл ужас, говорили сами за себя. И тем не менее он недоумевал. Ни один волк не смог бы перепрыгнуть через стены, спешно возведенные после последнего нападения, произошедшего тремя месяцами раньше.

— Известно кто он? — спросил де Шазерон.

— Это наш брат, заклинатель духов, прибывший из Клермона, — ответил Гийом де Монбуасье. — Мы попросили его расследовать эти преступления. Но — увы! — кажется, ему повезло не больше, чем его предшественнику.

Франсуа де Шазерон презрительно смерил взглядом и настоятеля аббатства Мутье.

— Неужели? — бросил он с легкой ироничной улыбкой на тонких губах.

Гук де ла Фэ посчитал своим долгом вмешаться:

— Вы не можете не знать о слухах, мессир. А они основаны на некоторых странностях, которые, признаюсь, ставят меня в тупик. Почему только духовные лица? И почему только в полнолуние? Я полагал, что эти стены положат конец разным суеверным толкам. Не вышло. Неужели придется сделать их повыше?

— Простое совпадение, — обрезал явно раздраженный Франсуа де Шазерон.

— Тревожащее тем не менее, — отозвался Гийом. — Этого вы не сможете отрицать.

— Полноте, аббат, будем серьезны…

— Посмотрите на этого мужчину, мессир де Шазерон, — суровым тоном произнес Гийом, показывая пальцем на распухшее лицо покойника, — посмотрите и скажите мне, не свидетельствуют ли искаженные черты лица этого человека, обладавшего способностью изгонять бесов, о неизмеримом страхе, возникшем этой ночью от встречи с самим сатаной?

Однако Франсуа де Шазерон вглядывался не в лицо, на которое ему настойчиво указывали, а на сжатый кулак погибшего. Сеньор порывисто шагнул к нему, с трудом разжал пальцы покойника. Увиденное вызвало у него вскрик изумления. На раскрытой ладони окровавленная серая волчья шерсть перемешалась с тонкими и длинными каштановыми волосами.

За несколько дней воздух заметно посвежел, но леса, покрывающие горы Оверни, внешне ничуть не изменились. Редко где можно было встретить налет инея в выбоинах проторенных дорог от Клермон-Феррана до Тьера. На землях сеньора де Шазерона конец декабря 1500 года оказался на редкость мягким, несмотря на несколько внезапных и холодных ливней.

Франсуа де Шазерон обосновался в Монгерле, чтобы быть поближе к своему прево и следить за его деятельностью. Мрачная находка Гука де ла Фэ укрепила суеверный страх и уверенность в том, что оборотень ненавидел церковь и, следовательно, не мог быть не кем иным, как самим сатаной. Шум вокруг этого дела не нравился Франсуа.

Надменный, властный и самонадеянный, этот молодой сеньор двадцати одного года в первую очередь был озабочен тем, чтобы приобрести больший вес среди других сеньоров, дабы повысить цену своих владений Воллор и Монгерль, нежели обращать внимание на страхи своих подданных.

А пока что Франсуа де Шазерон вместе с Гуком отправился на ферму Фермули, где пару недель назад, как раз после убийства аббата Варнавы, одна одиннадцатилетняя девочка утверждала, что видела серого волка, рыскавшего вдоль стен. И хотя ферма находилась вблизи дороги между Тьером и Монгерлем на приличном расстоянии от места нападения, прево не хотел пренебрегать никакими свидетельствами, будь они даже многократно повторенными и даже если они являлись игрой воображения крестьян.

Итак, Франсуа поехал вместе с ним. По крайней мере, эта предполагаемая охота на оборотня давала ему возможность проехаться по своим землям, чего он не делал уже давно, поглощенный занятиями алхимией, сулящей радужные перспективы. Многие месяцы в потайной комнате одной из башен замка Воллор в перегонных аппаратах сеньора растворялся камень «алкаист» — знаменитый философский камень, якобы превращающий свинец в золото.

Он был близок к цели, он знал это. Для ее достижения годилось все. Результат его опытов оправдает все средства и затраты. И ему оставалось недолго ждать того времени, когда он сможет блистать при французском дворе.

Так что все остальные дела были ему безразличны, поскольку отвлекали от большого перегонного куба и даже от любовных наслаждений. С мыслью о последнем он въехал за ограду фермы Фермули, где их ждал арендатор Арман Леттерье. Пока прево опрашивал его дочь, младшую девочку с металлическим блеском во взгляде, арендатор принялся рассказывать Франсуа о работе фермы.

Тот, стоя у окна, какое-то время прислушивался, но вдруг глаза его остановились на изящной фигурке девушки, кормившей во дворе зерном домашнюю птицу.

— Кто это? — внезапно спросил он арендатора, оборвав на полуслове фразу, изобиловавшую цифрами, никак не хотевшими умещаться в голове.

Арман Леттерье проследил за взглядом своего господина и, гордясь его неожиданным интересом, ответил в простоте душевной:

— Моя старшая, Изабо.

— Черт побери, милейший, — воскликнул Франсуа с загоревшимися глазами, — она прелестна и нежна. Почему я ее раньше не видел?

— Вы ее, конечно же, видели, мессир, но она чертовски изменилась со времени вашего последнего приезда. Сейчас ей пятнадцать — вылитая копия покойной матери, а по повадкам — настоящая дама. Да вот только скоро она покинет мой домишко, поскольку в следующую пятницу я отдаю ее за Бенуа, сына ножовщика Гримарди.

— Выдаешь замуж, говоришь? Без моего разрешения? — жестким тоном произнес Франсуа.

Испуганный Арман замямлил, нервно комкая свой колпак, который он положил на колени в начале беседы:

— Что вы, мессир, совсем нет! Еще ваш покойный батюшка благословил их помолвку два года назад… даже назначил день свадьбы… Я не знал, что требуется и ваше согласие.

— Разрешения моего отца достаточно, — успокоил его Франсуа, не сводя глаз с мягких изгибов тела Изабо, подчеркнутых темно-зеленым платьем. — Но ты не хотел бы потерять расположения своего господина?

— Ни в коем случае, мессир! Нам хорошо живется на ваших землях, мне грех жаловаться… Да продлит Господь ваши дни, — поторопился добавить Арман, счастливый от того, что избежал гнева де Шазерона.

При этих словах владелец замков отвел глаза от окна и пристально посмотрел на вдруг съежившегося беднягу. Сеньор отвязал от своего пояса кожаный кошель и бросил на стол две серебряные монеты. Ничего не понимающий Арман расширенными глазами смотрел, как с тихим звяканьем успокаивается кружение монет.

— Они пригодятся твоим голубкам, милейший. Ну! Бери же! Бери, — настаивал Франсуа, прищурив ставшие порочными глаза.

Арман немного поколебался, потом, не устояв, схватил монеты и покраснел.

— Сеньор очень добр к этим детям…

— Потому-то я и хочу, чтобы твоя дочь отплатила мне любезностью, арендатор! Я буду ждать ее в замке Монгерль сразу после окончании церемонии. Полагаю, она все еще девственница, — цинично докончил Франсуа, которого нисколько не тронуло изменившееся лицо Армана, вертевшего в пальцах монеты, словно они вдруг раскалились.

— Забудьте об этой девочке, сеньор Франсуа, иначе большие несчастья падут на ваши земли, — прошелестел за спиной слабый старческий голос.

Франсуа де Шазерон, вскипая гневом, резко обернулся и увидел старуху, сливавшуюся в своей черной вдовьей одежде с фоном черного от копоти очага.

— Кто ты такая, что осмеливаешься перечить желаниям своего господина? — загремел Франсуа без всякого почтения к старухе, чьи морщинистые руки были скрещены на неоконченном вязанье.

— Это моя теща, мессир, — поспешно вмешался Арман. — Ее слова недостойны вашего внимания…

— Замолчи, сын! Или ты забыл, чем мне обязан?

Последние ее слова прозвучали почти угрожающе. Арман задрожал больше от властной силы, исходящей от родственницы, чем от тяжелого взгляда своего сеньора:

— Меня зовут Амалия Пижероль, я — дочь известной Тюрлетюш и сама прозываюсь Тюрлетюш, — словно бросая вызов, проговорила старуха.

Франсуа недовольно поморщился. Та Тюрлетюш была колдуньей, казненной именитыми горожанами в 1464 году, за пятнадцать лет до его рождения. Зачинщика этой казни заставили совершить паломничество в монастырь Сен-Клу, куда он принес восковую свечу весом четыре фунта, но проклятие ведьмы настигло его спустя несколько недель: он внезапно скончался со следами ужасных страданий на лице. Не один раз слышал Франсуа в детстве эту историю. С тех пор он возненавидел колдуний. Он ненавидел всех, кто шел против его воли. И тем не менее он принудил себя смягчить тон.

— Значит, ты тоже колдунья?

— Нет, мессир, вовсе нет. Ко мне перешло только прозвище. Но не относитесь легкомысленно к безумным словам старой женщины…

Франсуа зло захохотал. Ему достаточно было щелкнуть пальцами, и эта сумасшедшая окончила бы свои дни на костре. Он поднялся из-за стола и с надменным суровым видом встал между ними.

— Мне нужна девственность этой девушки, арендатор, и я возьму ее! Подумай о своей семье… Либо ты отдашь мне ее по доброй воле, либо я возьму ее силой!

Сказав это, владелец замка Воллор быстро вышел, даже не взглянув на весело входившую в дом Изабо, которая присела перед ним в реверансе.

Изабо, рыдая, уткнулась в колени бабушки, не удостоив взглядом отца, который только что, глядя в сторону, приказал ей покориться воле их сеньора. Старушка положила сухонькую руку на голову Изабо, провела по длинной каштановой косе девушки, падавшей на высокую, крепкую грудь.

— Не печалься, девочка, — пробормотала она, — Бог спасет тебя от этого дьявола.

Изабо верила и в Бога и словам своей бабушки, которая воспитывала ее после смерти матери, умершей во время родов младшей сестренки Альбери. Однако девушке не удавалось избавиться от страха, граничащего с ужасом.

На следующий день она пошла к своему жениху Бенуа, которого любила нежной, чистой любовью. Тот был занят заточкой ножей на точильном круге и очень обрадовался, увидев Изабо, сопровождаемую маленькой коричневой собачкой Мирет. Заплаканное лицо невесты огорчило его, и он отвел Изабо в сторонку. И там, дрожа, он выслушал ее признания. Какое-то время он молчал, потом, тяжело дыша от еле сдерживаемой ярости, взял ее ручки своими горячими, натруженными руками. Изабо почувствовала облегчение, но длилось оно недолго. Бенуа глубоко вздохнул, борясь с собой, и жалобно выговорил:

— Надо подчиниться, Изабо.

Она хотела было вырваться, будто обожженная его словами, но он крепко прижал ее к себе и, несмотря на мертвенную бледность, выступившую на девичьем лице, печально продолжил:

— Ты, как и я, знаешь обычай. Это его право, Изабо. Неподчинение — это смерть. Неподчинение — это смерть! — повторил он, как бы убеждая самого себя.

— Тогда я предпочитаю умереть! — бесцветным голосом сказала Изабо. — Он подлый, жестокий и внушает мне ужас!

— Он наш господин, Изабо. Мы принадлежим ему. Мы его вилланы. Я постараюсь, чтобы ты все забыла! Наши дети заставят тебя забыть!

— Наши дети, Бенуа?

Изабо пристально посмотрела в глаза ножовщика.

— Как забыть, если я буду вынашивать и кормить ребенка не от тебя?

— Коль такое случится, твоя бабушка вытравит из тебя дитя дьявола! — процедил сквозь зубы Бенуа.

Изабо вновь разразилась рыданиями, стараясь вырваться, но Бенуа крепко обнимал ее.

— Я люблю тебя, Изабо. Ты для меня дороже всего. Но неподчинение означает смерть! Смерть! — повторил он. С малых лет он слышал эти слова, этот наказ, который не должен забывать ни один виллан, слова о беспрекословном подчинении вплоть до отказа от чувства собственного достоинства, от своих желаний. Но сейчас перед ним была Изабо со своим отчаянием, красотой, светлой душой, смехом, который, возможно, исчезнет навсегда, Изабо, у которой отнимут девственность, Изабо, которая перестанет верить ему из-за его предательства. И тут, разжав губы, прокушенные до крови от сдерживаемой ярости, он выдохнул:

— Мы убежим, Изабо! Сбежим сразу после благословения. Я спасу тебя от него, но мы погибнем!

Франсуа де Шазерон кипел глухой яростью. Уже давно он поджидал Изабо, смакуя в воображении похотливые картины, которые скрасят его мрачные дни. Дело в том, что за две недели расследование не сдвинулось с места, оборотень не объявлялся. Завтра наступит полнолуние, и прево намеревался устроить ловушку чудовищу. Франсуа не стал разубеждать его, однако предупредил, что никакой сатана не помешает ему отправиться в замок Воллор. Сейчас он больше мечтал о нежном теле Изабо, нежели о шкуре неуловимого волка.