Читаем Очень недолгая сенсация онлайн бесплатно

Не так давно, погожим июньским утром, Дженни Уинделл открыла своим ключом входную дверь Обурн-Лоджа и, задумчиво что-то напевая, поднялась по лестнице в гостиную. Увидев тело своей тети Джейн на коврике рядом с открытой дверью, она очень удивилась. Разумеется, уже давно было ясно, что тетя Джейн плохо кончит. Мало того что ее черные волосы были подстрижены коротко, как у мальчика, она еще курила сигареты, вставляя их в длинный алый мундштук, и водила знакомство с Ситуэллами[2]. Кроме того, она играла по воскресеньям в дурацких спектаклях, любой из которых ничего не значил, или значил то, что вам казалось, он значит, — а это вряд ли было возможно. А еще ходили слухи, что она… но, разумеется, это неправда. Все же ее отец служил своему королю в Индии, и Уинделлы всегда считались знатью.

Удивительно было не то, что тетя Джейн так коротко подстрижена, и не то, что Дженни, поднявшись по лестнице, обнаружила ее тело в гостиной. Дженни была довольно начитана и знала, что люди то и дело, поднявшись по лестницам, обнаруживают тела в гостиной. Только прошлым вечером Майкл Аллоуэй, барристер по профессии, обнаружил тело хорошо одетой женщины на своем коврике перед камином и лежавшую рядом записку, смысл которой Дженни до сих пор не удалось разгадать. Сегодня утром, путешествуя от одной витрины магазина к другой, от одного прилавка к другому, она обдумывала возможность собственного романтического приключения, что гораздо легче обдумывать, когда ты на Бромптон-роуд, а не на седле какого-нибудь арабского шейха. Труп… молодой красавец детектив… Олд-Бейли[3]… Дженни Уинделл дает свидетельские показания: драматичное свидетельство. («О, здравствуйте! Нет, я просто заглянула… благодарю вас».)

Нет, удивительным было то, что тетя Джейн вообще оказалась в Обурн-Лодже. Ее не было здесь, дай подумать, Дженни, — наверное, лет восемь. Счастливое время, рассуждала про себя тетя Кэролайн (добропорядочная тетя), потому что для Дженни было гораздо лучше, что рядом нет Джейн. Она могла повредить Дженни, заронить какие-нибудь дурные мысли в ее головку. Это великое счастье, что Джейн навсегда уехала из Обурн-Лоджа восемь лет назад.

А теперь Джейн вернулась в Обурн-Лодж… и Дженни увидела ее снова, после этих восьми лет… и это могло повредить Дженни и заронить какие-нибудь дурные мысли в ее головку.

«Ой!» — произнесла Дженни. А потом: «Ну вот!» А потом удивленно: «Да ведь это тетя Джейн!»

Даже спустя восемь лет в этом не было никаких сомнений. Гладкая черноволосая голова, нелепые цыганские серьги, забавно подбритые брови над раскосыми глазами, пресловутый мундштук, который теперь валялся на полу, разбитый на несколько кусков, — все это было так давно и хорошо известно всем, кто читает «Санди пейперз», что любая из читательниц тут же воскликнула бы: «Да ведь это Джейн Латур!» «Санди пейперз» не была вхожа в гостиную Обурн-Лоджа, ни в коем случае. Мистер Гарвин из «Обсервера» был вхож, потому что отличался патриотизмом и делал все, что в его силах, для блага Англии; но ведь это совсем другое. Это была более Государственная Газета. Чтобы заглянуть в «Санди пейперз», нужно было спуститься в кухню… и подождать, пока кухарка скажет: «Вот тут еще кое-что написано о вашей тете, мисс Дженни. Я для вас вырезала». И из того, что выреза́ла кухарка, и из иллюстрированных журналов, над которыми ее светловолосая головка склонялась в парикмахерской, и из детских воспоминаний восьмилетней давности у Дженни сложился такой полный портрет тети Джейн, о каком только может мечтать любая племянница.

Этот портрет и манил, и отталкивал Дженни примерно так же, как ее первый и последний коктейль. Коктейль носил название «Белая дама», и назвать так тетю Джейн никому бы и в голову не пришло. Тетя Джейн была красно-черная дама. И так как она была известная актриса, можно было небрежно упомянуть в разговоре: «О да, это моя тетя» и ожидать завистливого: «В самом деле?» А поскольку она прославилась и во многих других отношениях, можно было поспешно произнести: «Ну да, она действительно какая-то родственница, но…» — и дожидаться, пока сменят тему. На самом деле Дженни (когда она задумывалась над этим) раздражала собственная неосведомленность относительно того, что именно тетя Дженни сделала. Тетя Кэролайн объяснила ей однажды, чего Джейн не сделала, но Дженни чувствовала, что здесь кроется еще что-то. В самом деле, с каждым может случиться: выходишь замуж за французского графа, а потом выясняется, что он вовсе не граф и что ты за него вовсе не вышла, и все, что от него остается, так это то, что он, вне всяких сомнений, (о, вне всяких сомнений!) француз. Но никто не станет писать о тебе в газетах из-за подобной ошибки. Разве не так, тетя Кэролайн?

— Дорогая, — сказала тетя Кэролайн, — это не все.

— Все что?

— Это не та тема, которую мне хотелось бы обсуждать с сестрой; и не та, которую мне хотелось бы обсуждать с шестнадцатилетней девушкой. Мои методы воспитания, возможно, старомодны, Дженни, но, используя старомодное выражение, я хочу вырастить тебя настоящей леди. А теперь поговорим о чем-нибудь другом.

— А тетя Джейн выросла настоящей леди?

— Тетя Джейн, — гордо сказала Кэролайн, — всегда была и остается леди, что бы она ни делала. Она из рода Уинделлов.

Так случилось, что Дженни тоже была из рода Уинделлов, и поэтому тоже оставалась бы леди, что бы она ни делала, даже если бы позволила себе все то, что тетя Джейн, чем бы это ни оказалось, тогда почему же…

— Позвони в колокольчик, пожалуйста, и давай будем пить чай. Кажется, у тебя спустилась петля на чулке. Дай я взгляну. Да. Тебе лучше пойти и сменить чулки, а потом поднимешь петлю.

Таким образом, Дженни и ее ближайшей подруге Нэнси оставалось гадать (над коробкой шоколадных конфет), что же такое делает тетя Джейн. Дженни склонялась к тому, что она нюхает кокаин во Все Большем Количестве. Нэнси же считала, что она играет на арфе обнаженной перед Всеми Короноваными Особами Европы. Но вскоре они заговорили о чем-то другом.

И теперь, два года спустя, тетя Джейн оказалась в гостиной Обурн-Лоджа, а Дженни так и не знала, что она делала.

Первой мыслью Дженни было «Потрясающе!» — затем она с раскаянием произнесла: «Ой, бедная тетя Джейн!» — а затем, будучи здравомыслящей девушкой, она подумала, что, если все правда — все, что говорят про нее, — может быть, вовсе неплохо, что тетя Джейн умерла, вместо того чтобы и дальше нюхать во все большем количестве кокаин и играть на арфе перед Всеми Короноваными Особами и, может быть даже, перед Президентами, совершенно обнаженной. И Дженни подумала, ведь ни одно из этих занятий нельзя назвать хорошим — когда суешь что-то в нос, то тебя тошнит, а показываться на людях без одежды неловко, — особенно, если Президенты похожи на свои фотографии в газетах. Так что тетя Джейн, должно быть, даже рада, что все уже кончилось. И, чувствуя волнение, она поглядела на пол, нет ли там шифрованных посланий от главарей какой-нибудь Главной Преступной Организации Европы. Потому что, если…

Но посланий не было. Хуже того (другой сказал бы, к счастью), не было никаких свидетельств какого-либо преступления. Высокий каблук тети Джейн скользнул по паркетному полу, она упала и с силой ударилась головой о старинный медный стопор для двери. Обвинять было некого.

Следующей мыслью Дженни было поднять дверной стопор и поставить его на привычное место на рояле. Стопор, который тетя Кэролайн когда-то привезла из Уитстабла, представлял собой фрагмент замка Конуэй и, хотя не отличался особой красотой, все же имел достаточное сходство с оригиналом, чтобы служить скорее украшением, чем полезной вещью, и в этом качестве имел право стоять на рояле, где его удобно было рассматривать, в то время как на полу его пришлось бы рассматривать лежа. Итак, Дженни подняла стопор, но, заметив, что он запачкан, не сразу поставила его на место между дедом-Генералом и лордом Робертсом[4] (под началом которого дед одно время служил), а тщательно вытерла вынутым из кармана носовым платком. Затем, поскольку платок тоже оказался запачкан, она слегка поморщилась и бросила его пока на кресло, раздумывая, что надо сделать дальше.

Но времени на раздумья не было. Снизу послышался звук открываемой двери, затем голоса на лестнице, и вдруг Дженни Уинделл с ужасом поняла, и от этого ее бросило в жар и в холод, она покраснела и побледнела, сердце жарко ударило в самое горло и затем ледяным комком ухнуло вниз, — поняла, что ее вообще не должно было здесь быть, что она тоже полгода назад уехала из Обурн-Лоджа навсегда.

Генерал сэр Оливер Уинделл, кавалер Ордена Бани 2-й степени, и так далее, был слишком добрым викторианцем, чтобы пережить свою королеву. Поэтому он умер в марте 1901-го, к некоторому облегчению военного министерства (которое не могло сбыть его с рук в течение всей Бурской войны) и к большому облегчению троих его детей. Такое отношение было вполне в духе самого Генерала, который всегда резко осуждал весь этот проклятый сентиментальный вздор.

Его старшая дочь, испытавшая, по-видимому, наибольшее облегчение, звалась Кэролайн. Ей исполнилось двадцать семь лет, и последние четыре года она была хозяйкой Обурн-Лоджа, таким образом наслаждаясь не только преимуществами дочери, но и всеми дневными обязанностями жены. Вторым ребенком был Оливер-младший, которому посчастливилось бо́льшую часть этих четырех лет провести в пансионе. Ему было семнадцать. Третьим ребенком была Джейн. Ей было семь, а в этом возрасте легко найти убежище в детской и не слышать проклятий в свой адрес.

Повторяющийся интервал в десять лет между их рождениями, который придавал им вид арифметической прогрессии, заставлял предполагать какой-то глубокий, хотя и не совсем разумный, военный замысел, в действительности был неизбежен. Когда Кэролайн исполнился год, они с матерью, как полагалось, вернулись в Англию. Там они поселились в Обурн-Лодже и стали с беспокойством ждать Генерала, который должен был приехать в отпуск. Они беспокоились напрасно. Уникальная способность провоцировать и, соответственно, подавлять вспышки религиозного фанатизма обеспечила ему такую занятость, что он сумел возобновить семейную жизнь только через восемь лет. И даже тогда ему было небезопасно покидать страну: Элейн было приказано отдать Кэролайн в школу и приехать к нему в Чакрапутту. Она повиновалась; и через два года смогла снова вырваться в Англию, на этот раз с Оливером-младшим. В этот раз Генерал остался ею доволен, поскольку мысль о будущем Индии без Уинделлов была для него невыносима, и вернулся к службе. Еще восемь лет религиозных мятежей, и возраст Оливера-младшего позволил его покинуть. Но вмешалась Судьба. Генерала отправили домой получать положенные ему награды. Он и ее светлость провели вместе зиму на юге Франции; когда же наконец коварное затишье в Индии срочно потребовало возвращения Генерала, оказалось, что ее светлости не следует сопровождать его. Она осталась в Обурн-Лодже; она умерла в Обурн-Лодже четыре года спустя; и Генерал, чей талант провоцировать мятежи пережил его способность подавлять их, поспешил домой, дабы заботиться о своих лишившихся матери детях.

Своим первым долгом перед ними он посчитал переименовать Обурн-Лодж в Симлу[5]. Кэролайн, которая еще не обладала опытом приграничных племен, осмелилась возражать. Она спросила: «Почему?» И Генерал ответил кратко: потому что первое название дурацкое, а второе — нет. Оливер младший как-то позволил себе в присутствии Индийской империи[6] пошутить на тему Симлы и был отправлен в постель. Генерал объявил, что весь этот чертов вздор должен прекратиться и что Кэролайн сделает ему большое одолжение, если напишет мистеру Хэнбери, занимавшему в то время пост министра почт. Кэролайн сделала ему одолжение. Письмо было отправлено, и в надлежащее время мистер Хэнбери прислал свои сожаления, что принять предложение сэра Оливера невозможно. Генерал, который не привык, чтобы его приказы принимали за предложения, продиктовал энергичное письмо в «Таймс», но и на этот раз Генералу оказалось не по силам справиться с мистером Хэнбери. Письмо не было доставлено. Оливер-младший, который к этому времени уже был выпущен из постели и отправлен в пансион, делал для отца все, что мог, по воскресеньям он писал домой и адресовал письма следующим образом:

Мисс Уинделл

Симла (в девичестве Обурн-Лодж)

Бромптон-роуд, Ю.З.

но это дела не меняло. Генерал фактически потерпел поражение.

Двадцатитрехлетняя Кэролайн не была хороша собой. Глядя на нее за завтраком поверх страниц «Таймс», Генерал с досадой ощущал, что это лицо, черт возьми, каким-то образом знакомо ему. Так оно и было, потому что похожее лицо он брил каждое утро в течение многих лет. Она пошла в Уинделлов, а Джейн нет; но Джейн было всего три года, и будущее еще не рисовалось на ее лице. Няня говаривала, что она станет красавицей, когда вырастет, но Генерал, в очередной раз взглянув на Кэролайн поверх страниц «Таймс», заново терял надежду. Провидение, которое так долго помогало ему подавлять религиозные мятежи на границе, теперь отступилось от него. И вот он остался с этим чертовым дурацким парнем в правительстве и с этой чертовой дурацкой страной вокруг, а через десять лет он будет никчемным стариком с двумя страшными как смертный грех дочерьми.

Да, заботиться о них придется ему, ведь бог знает, найдутся ли мужья, чтобы взвалить это на себя. Лучше всего оставить им дом, где они смогут жить вместе, две старые девы с кошкой и дурацкой канарейкой…