Читаем Я был аргонавтом онлайн бесплатно

Я сидел на деревянном настиле, любуясь морем, что на закате выглядело вовсе не черным, а серым, с мягким металлическим блеском. А что за металл? Свинец? Нет, свинец, скорее подойдет к Белому морю, может к Северному, а здесь напрашивается сравнение с серебром.

Отпуск подходил к концу, и я завидовал тем, кто мог себе позволить любоваться Черным морем круглый год. И на работу выходить не хочется, хотя до начала учебного года целый месяц. Но все равно, этот месяц будешь себя накручивать, в ожидании нерадивых детей и странных родителей, всегда лучше меня знающих — как и чему учить. Может, продать свою трехкомнатную квартиру в далеком северном городе, присовокупить к вырученной сумме все свои сбережения и приобрести «однушку» в Алуште или в Ялте? Моя квартира не из дешевых, можно получить приличные деньги. А сбережения, не бог весть какие, но они есть, потому что жены и детей у меня нет, в школе работаю на две ставки, да еще в университете четверть ставки доцента, а свои собственные расходы ограничены покупкой книг, да поездками на море. Нет, я не скупой, и одежду покупаю исправно, и на еде не экономлю и на женщин, разумеется, не скуплюсь, но все равно, траты не велики. А то, что много работаю, так, а что мне еще остается делать? Я уже справлялся, на однокомнатную квартиру должно хватить. В крайнем случае, можно кредит взять, хотя терпеть не могу брать взаймы. Работу я себе отыщу, не проблема (если не возьмут в какой-нибудь здешний вуз, то в школу-то кандидата наук точно примут, а вакансии есть всегда), а вот привыкну ли? Вряд ли здесь дети лучше, а родители — точно такие же, как и у нас, зато море рядом. У меня так бывало, что во время отпуска влюблялся в чужой город, в новое место, словно в прекрасную и загадочную незнакомку, а по возвращению домой ужасно желал все бросить и переехать. Но проходило какое-то время, я опять свыкался со своим городом. Так у меня и с женщинами — ищешь ее, единственную, иногда кажется, что нашел, а все не то, а потом думаешь — а может, одному-то и лучше?

— Дружище, не надоело сиднем сидеть?

Это кто меня так, запанибратски? Терпеть не могу фамильярностей, а за обращение «Эй, мужик!», готов и врезать. С недовольством обернувшись на голос, готовясь если не к драке, то к скандалу, заулыбался, увидев своего нового приятеля, носившего редкое по нынешним временам имя Герман. Это имя, сколь помню, было популярно в начале шестидесятых годов прошлого века, но потом плавно сошло на нет. Скажите, кто нынче помнит имя второго космонавта в мире?

На вид Герману лет тридцать пять — сорок, рослый, если не сказать — здоровенный, с черной кудрявой шевелюрой и бородой, про которую говорят «смолянистая», дорогом пиджаке и белоснежной рубашке, распахнутой на груди, демонстрирующей такую же черную поросль. Привлекали внимание золотые запонки, вышедшие из моды еще во времена моего детства, зато нет ни массивных цепочек, ни перстней. Национальность парня я тоже бы затруднился определить. Есть что-то цыганское, но точно, что не цыган, хотя имеет золотые украшения — чем-то похож на турка или на кавказца. Впрочем, говорит без малейшего акцента, позволявшего бы судить о национальности.

С Германом я познакомился в Херсонесе, куда меня занесло в жару, если не в сорок, то в тридцать восемь градусов, это точно. Как бы хотелось побывать в Крыму осенью или весной, чтобы попрохладнее, но увы, отпуск у меня только летом. Я передвигался мелкими перебежками, стараясь находиться в тени, поминутно прихлебывал из бутылки, а здоровяку любая жара была нипочем, даже рубашка не взмокла.

Герману бы в кино сниматься — играл бы арабских шейхов, цыганских баронов или главарей террористов. Вот только, поверил бы этому зритель? При такой внешности и комплекции от него прямо-таки физически исходила аура дружелюбия и кошачьего обаяния.

Потом мы сидели в ресторанчике на улице Древней, любуясь Карантинной бухтой, рассказывая друг другу какие-то невероятные истории. Впрочем, рассказывал, в основном, Герман, а я только вздыхал, сожалея, что не смогу переложить все услышанное на бумагу — все равно никто не поверит. Время от времени к столику подлетали официантки, пожирающие нас взглядами (опять вру, пожирали они Германа!) и притаскивали вино, не значившееся в винной карте. А все закончилось, как и должно закончиться — мой новый знакомый кивнул мне на прощание и исчез-таки в сопровождении одной из девушек. Я, было, взгрустнул, предположив, что мне придется одному оплачивать немаленький счет (не критично, но неприятно), но обнаружил, что Герман не только успел все оплатить, но и оставить ресторанной братии солидные чаевые. Мне бы, дураку радоваться, но есть свой «пунктик» — терпеть не могу быть кому-то должным и никогда не позволяю платить за себя. Вот, сейчас я скину на карту Германа ровно половину того, что он заплатил, включая чаевые.

А бородач уселся рядом со мной, не опасаясь испачкать дорогие штаны, приобретенные в каком-нибудь модном бутике и спросил:

— Ты его тоже видишь?

— Кого? — не враз я и понял, потом до меня дошло. — Вижу.

Я уже не в первый раз видел то в Южной, то в Севастопольской бухтах странный кораблик — под парусом, но вдоль бортов виднелись ряды весел. Не иначе, какие-то реконструкторы решили соорудить судно времен Древней Греции, а потом вышли на нем в море, но чересчур отдаляться от берегов не рискнули. Правильно, древние моряки только в каботажки и ходили. Странно только, что эти на ночь не пристают к берегу — душ принять или перекусить. Или они настолько вошли в образ, что решили провести энное количество времени на борту, довольствуясь сухим пайком и солнечными ваннами?

— Это хорошо, что ты видишь судно, — сказал Герман.

— А разве остальные не видят? — хмыкнул я.

— А ты спроси остальных, — усмехнулся бородач, кивая на немногочисленных туристов, которые променяли ночной сон на любование морем.

Пожалуй, спрашивать не было необходимости. Я уже пытался выяснить — что это за корабль, но натыкался лишь на изумленные взгляды как севастопольцев, так и гостей города. Даже не поленился позвонить паре знакомых, но они тоже ничего не смогли сказать. К суденышку не пытались подплыть ни люди, ни лодки, словно бы не замечая.

— Ну, и чего ты расселся? — строго спросил Герман. — Поплыли.

— Куда? — вытаращился я.

— Туда, — кивнул бородач в сторону корабля, начиная скидывать с себя пиджак и брюки. Когда дело дошло до рубашки, он безо всякого сожаления вытащил золотые запонки и бросил их в воду. В одну кучу со штанами полетела рубашка, а потом и трусы…

— Ты ошалел? — поинтересовался я. — Тебя сейчас в полицию заметут, да и меня за компанию.

— Вот и поплыли, пока нас не замели, — хохотнул Герман.

Не знаю, что тут на меня нашло? Словно бы под гипнозом я принялся снимать с себя джинсы и рубашку. Оставшись в одних и трусах, растерянно спросил:

— А я доплыву?

— Не доплывешь, я тебя дотащу, — пообещал бородач, отбирая у меня сотовый и бумажник, которые я прижимал к себе и бросая их на одежду. — Скидывай трусы и поплыли.

Я могу не дышать минуту, может две. Максимум — две с половиной. Сейчас казалось, что обхожусь без воздуха целую вечность, но как только попытался вдохнуть полной грудью, тут же напал дикий кашель, разрывающий легкие и выворачивающий наизнанку. В ушах звон, перед глазами сплошная тьма. Я кашлял, меня трясло, а когда слегка успокоился, то услышал, как кто-то, находившийся рядом со мной, доброжелательно сказал:

— Видишь, а ты говорил, что это покойник. Живой, хвала Посейдону.

Голос знакомый, я его где-то слышал, только не помнил, где именно. И вообще, в этот момент мало что соображал. Нет, коли соображаю, значит не умер. Покойники соображать не должны, но кто их знает?

— Может, он еще все-таки умрет? — с надеждой поинтересовался другой голос, незнакомый и совсем молодой. — Давай я его брошу обратно в море. Если он и на самом деле твой друг, то выплывет, если самозванец, то пусть идет на корм рыбам. Рыбам ведь тоже чего-то есть нужно.

Раздался звук легкой оплеухи и тот же молодой и незнакомый голос плаксиво спросил:

— А что я такого спросил? Чего сразу драться-то? И всего-то хотел сказать, что твой друг сам должен выплывать, а не надеяться на друга, пусть тот и полубог.

Какая сволочь собирается кинуть меня рыбам? Сейчас посмотрю и тоже добавлю. Вот только не хотелось открывать глаза. И оставьте меня в покое хотя бы ненадолго. Но меня не оставили в покое, а зачем-то пошлепали по щекам, да так больно, что я не выдержал, а длинно выругался.

— Вот видишь, если ругается, значит живой.

Я увидел перед собой лицо Германа. Мой новый (или он перешел в иную категорию?) знакомец улыбнулся и спросил:

— Тебе воды или вина?

При упоминании о воде меня опять затрясло, легкие наполнились болью, а изо рта полилась соленая влага.

— Гилас, принеси вина, — приказал Герман, а обладатель молодого голоса, пока невидимый мне, с любопытством спросил:

— Геракл, а куда он тебя послал? Что это за страшное место?

И опять раздался звук оплеухи и наглец, судя по топоту босых ног, убежал.

— Герман, какого черта ты меня потащил в море? — зачем-то спросил я, хотя вопрос прозвучал глупо. Никто меня в море силой не тащил, сам полез. Явно, не от большого ума. Стало быть, если в сорок лет ума нет, то уже и не будет. А ведь раньше-то считал себя умным. Ну-ко, кандидатскую защитил, куча научных публикаций и две монографии, докторскую готовлю. А тут повелся, словно зеленый подросток, пойманный «на слабо». Ладно еще, что спасли. Кстати, а где хваленые спасатели? Впрочем, не надо. Мало ли, напишут «телегу» в университет, а там решат, что полез в море в пьяном виде, контракт не продлят.

— Прости, Саймон, никак не думал, что ты не умеешь плавать, — повинился Герман. Заметив, что меня начало знобить, накинул на плечи какую-то простынь.

— Спасибо, — поблагодарил я, как и положено вежливому человеку.

Укутавшись простыней, уселся, прислонившись спиной к чему-то жесткому и посмотрел — куда это я попал? Судя по всему, мы с Германом на том самом кораблике, до которого и собирались доплыть. На дворе, то есть, на палубе, сплошная ночь, и все реконструкторы, улегшиеся на палубе, дружно храпят. Ну до чего же мощный и жизнерадостный храп. Помнится, у археологов в палатке так храпели. Лампу бы себе какую-нибудь приспособили, ни шиша же не видно. Или им не положено? При свете звезд видимость плохая, но кое-что рассмотреть можно. Вон, ближайшие «мореходы» лежат, и ни пенки у них нет, ни спальников, устроились прямо на голых досках и кулак под голову. Жестко же. Не вижу ни у кого ни одеял, ни подушек. Укрыты какими-то тряпками, вроде моей простыни. И им по барабану, что на палубе появились чужие люди, один из которых без пяти минут утопленник. Только сзади корабля (вроде, называется корма?) у огромного весла стоит пожилой дядька. Рулевой, стало быть. Или кормщик.

— Я сам не думал, что не смогу проплыть какой-то километр, — признался я. Вздохнул. — Это ты меня извини. Так что, друг Герман, я сам дурак.

— Тебе извиняться незачем, я рад, что наконец-то нашел своего лучшего друга, — усмехнулся Герман. — Только запомни, что меня на самом зовут не Герман, а Геракл. И проплыли мы с тобой не километр, а гораздо больше. И плыли мы не только по соленой воде, но и по времени. Понял?

Я только пожал плечами. По мне, хоть Геракл, а хоть Геркулес. Геркулес-то вроде Эркюль? Геракл Пуаро… Хм. Реконструкторы хреновы. Полное погружение в образ. Только, с каких рыжиков я стал лучшим другом здоровяка, да еще и получил непонятное имя? Как он меня назвал? Саймон?

С некоторой опаской я посмотрел на Германа-Геракла. Может, парень сумасшедший? Плохо, если так и есть. Вон, какой здоровенный. А если он меня тащил на себе столько времени, да еще вытащил на корабль, так и силы немеряно. Сейчас другом называет, а потом ему крышу сорвет, во мне враг померещится, башку свернет, не поморщится. И как бы мне потихоньку свалить отсюдова? Если броситься за борт, то, пожалуй, что не и доплыву. Да, а куда плыть-то? Вокруг непроглядная тьма.

Я встал, огляделся. Точно, сплошная тьма. Отчего-то пропали все огни, а ведь мы не должны отойти далеко от города. Даже если у кораблика имеется какой-нибудь хитрый двигатель (и бесшумный), на котором мы отошли от Севастополя километров на десять, а то и на двадцать, то все равно, должны попасться какие-нибудь встречные корабли. Да и на двадцать километров на море огни далеко видны.

Пока размышлял, подошел юнец, получавший затрещины. Да, еще есть вопрос — а куда родители смотрят, ОППН и административная комиссия? Парню лет пятнадцать, не больше, он здесь один, среди странных людей, и его постоянно бьют?

— Все принес. Вино у Тесея взял, обещал возместить. Воды только мало, совсем чуть-чуть разбавил.

Мне протянули какую-то чашу. Отхлебнул и едва не выплюнул все обратно. Это вино? Что за муть? Тут тепловатый уксус, да еще с мякотью, вроде компота. Слышал, что в Древней Греции вино разбавляли, потому что его не процеживали при изготовлении, но сейчас-то зачем до маразма доходить? Что, неужели сложно в холодильник закинуть простую воду, пусть и негазированную?

— Геракл, а можно я уже спать пойду? — зевнул юнец. Как там его — Гилас, что ли? — Тебя два дня не было, ветра тоже не было, вчера целый день гребли. Если засну на весле, опять Ясон станет ругаться.

Ясон? А кораблик, часом, не «Арго» ли зовут? Могли бы и поскромнее название придумать.

— Иди, — отмахнулся Герман-Геракл от парня. Когда тот повернулся, чтобы уйти, бросил ему в спину. — Саймон с тобой на одно весло сядет, расскажешь ему, что к чему. Имей в виду, что моего друга тавры в плену почти год держали, он кое-что позабыть мог. Подскажешь.

Гилас пробурчал что-то нечленораздельное — не то «на фиг мне твой племянник нужен», не то «будет исполнено», отошел в сторонку и лег на палубу. Кажется, парень заснул в ту же минуту, как лег.

— Тебе тоже надо поспать, — тоном старшего любящего родственника сказал мне Геракл. — Завтра познакомишься с аргонавтами, начнешь привыкать.

— Герман, то есть, Геракл, я все-таки не пойму. Когда я успел стать Саймоном, если меня всю жизнь зовут Александром, а в последние пятнадцать лет Александром Петровичем?

— Так ты и есть Саймон, — удивленно сказал Геракл. — Ты был единственным, кто дал мне воды, хлеба и привел в свой дом, не побоявшись гнева самой Геры. А то, что ты в Таврии оказался, судьба такая, с ней не поспоришь. Я тебя целый год искал, знал, что найду. А теперь спи.

— Ага, — жалобно пропищал я.

Здоровяк улегся неподалеку от меня и немедленно захрапел. Я же лежал без сна, думая нелегкую думу. И куда это я попал? Кажется, не корабль реконструкторов, а, судя по двум персонажам, — корабль сумасшедших.