Читаем 1928 год: ликвидировать ликвидаторов. Том 3 онлайн бесплатно

Наших товарищей, погибших от рук троцкистов, мы хоронили всей конторой с почестями и с многолюдным траурным митингом, состоявшемся на кладбище. Заколоченные гробы, покрытые красными знаменами, привезли на грузовиках, сгрузили под звуки траурного марша и выставили в ряд вдоль центральной кладбищенской аллеи. На торце каждого гроба имелась небольшая фотография того, кто лежал внутри, которую потом поместят под стеклом на памятнике. В морозном воздухе последней декады января кружились и сыпались, оседая белой коркой поверх знамен, снежные хлопья. Но, люди все прибывали.

Среди этих сотен мужчин и женщин, пришедших на похороны, посторонних не было. На похоронах присутствовали только чекисты и самые ближайшие родственники погибших. Эти люди видели за время своей жизни немало смертей. Но то, что сделали троцкисты, совершив в Горках настоящее массовое убийство, не имело аналогов в мирное время. Такое бывало во время Гражданской войны, когда красные устраивали террор белым, а белые устраивали террор красным. Но, за прошедшие мирные годы многие успели позабыть ужасы войны.

Во всяком случае, участники тех событий не очень-то хотели вспоминать, как свои же люди, жившие до революции все вместе в Российской Империи, убивали друг друга, устраивая массовые казни тех, кто оказался по другую сторону баррикад. Бывало даже, что братья убивали братьев, отцы убивали сыновей, а сыновья убивали отцов. Теперь же, когда десятилетие революции всенародно отпраздновали в прошлом году, да и война давно осталась в прошлом, даже для сотрудников ОГПУ произошедшее оказалось настоящим шоком. Тем более, что события вокруг ссылки троцкистов в Горки оставались засекреченными до самого последнего момента.

Но, когда я вместе с Глебом Бокием спустился следом за Буденным в тот расстрельный подвал, то понял, что такое скрывать нельзя. А надо, наоборот, придать огласке немедленно, использовать против троцкистов для того, чтобы показать всем их истинный облик убийц, потерявших любые нравственные ориентиры ради своей пагубной идеи мировой революции. И то, что они безжалостно расстреляли наших девушек из прослушки вместе с поварихами и горничными, поиздевавшись над ними перед смертью, на следующий день уже было напечатано на первых полосах всех столичных газет вместе с фотографиями погибших и с известием о том, что именно троцкисты по распоряжению самого Льва Троцкого покушались на жизнь Сталина.

И эти страшные известия, растиражированные на всю страну, конечно, помогали дискредитировать оппозиционеров в глазах рабочего класса. Узнавая о зверствах, учиненных троцкистами, рабочие набрасывались на тех из троцкистских активистов, кого еще не успели вычистить наши сотрудники. Трудовые коллективы самостоятельно вершили самосуд. А мы им просто не препятствовали в эти дни. И, таким образом, Москва довольно быстро была избавлена от пагубного влияния оппозиционеров.

На кладбище я стоял рядом с Глебом Бокием и Меером Трилиссером прямо в самом центре толпы, напротив гробов. Со всех сторон нас окружали сотрудники из разных отделов Лубянки. Некоторые женщины плакали, хотя тоже являлись чекистками. Даже моя секретарша Эльза, стоящая поблизости, промакивала глаза носовым платочком. Больше всех, конечно, горевали родные и друзья погибших.

Для обеспечения безопасности по периметру кладбища находились броневики с пулеметами и бойцы из дивизии имени Дзержинского. Но, здесь я не опасался покушения. Похороны, как сказали бы в двадцать первом веке, откуда моя душа переместилась в тело Менжинского, были исключительно корпоративными. Со всеми этими людьми мы работали бок о бок каждый день.

Мне, как руководителю ОГПУ, пришлось выступить первым. Поднявшись на небольшую трибуну, наспех сколоченную из досок и задрапированную кумачом, я прокричал, стараясь перекрыть гул голосов и завывания холодного ветра:

— Товарищи! Сегодня, когда нашу службу постигла тяжелая утрата, я хочу сказать, что те, кто совершил это чудовищное преступление, понесут наказание по всей строгости! То, что сделали троцкисты, нельзя простить! И, в первую очередь, вместе с непосредственными исполнителями, за это персональную ответственность должен понести сам Лев Троцкий и его ближайшее окружение! Мы обязаны сделать все, чтобы найти и уничтожить их, где бы они ни находились! И клянусь вам перед гробами наших девушек и остальных сотрудников, погибших от рук троцкистов, что я приложу для этого все возможные усилия! Сама идеология троцкизма должна быть вырвана с корнями и выжжена каленым железом. Только так мы отомстим в полной мере этим новым коварным внутренним врагам нашей страны!

Меня слушали внимательно, в полном молчании, глядя строго, но с надеждой. А когда я закончил свою небольшую речь, чекисты подняли кулаки и начали скандировать: «Отомстим! Отомстим! Отомстим!» И я ощутил в тот момент, что кое-какой авторитет среди этих людей у меня имеется. А после на трибуну поднялись и высказались несколько начальников отделов. «Не забудем, не простим, отомстим!» — прозвучало основным мотивом во всех выступлениях перед тем, как гробы под грустные звуки, извлекаемые из музыкальных инструментов на морозе похоронным оркестром, опустили в заранее подготовленные могилы. Напоследок прогремел салют из служебного оружия.

Бежав из Горок, Лев Троцкий проявился на вторые сутки. Как выяснилось во время расследования инцидента с мятежом, под прикрытием пулеметчиков из курсантов академии имени Фрунзе, лидеры оппозиционеров ночью благополучно добрались до местечка Домодедово. Никакого аэропорта там в это время еще не существовало, но имелся аэроклуб с небольшим летным полем. Там троцкистов ожидали самолеты, поставленные на лыжи.

Совершив перелет, штаб Троцкого внезапно обнаружился в Нижнем Новгороде, где, как оказалось, оппозиционерами была проведена серьезная подготовительная операция. Накануне поздно вечером красногвардейцы троцкистов, действуя под командованием бывшего наркома внутренних дел Александра Белобородова, захватили Нижегородский кремль, взяв власть в городе. Эта древняя крепость, стоящая на высоком берегу в месте слияния Оки и Волги почти на уступала Кремлю Москвы по своей площади и протяженности защитных стен.

А наутро Троцкий обратился на территории городского кремля, возле обелиска в честь Кузьмы Минина и князя Дмитрия Михайловича Пожарского, к своим сторонникам. После случившегося в Горках мятежа, Троцкий пошел ва-банк. Терять ему уже было нечего. Понимая, что расплата за совершенные преступления неминуема, он перешел к активным действиям.

Разумеется, я ужасался всем этим донесениям, поступающим с опозданием от чекистов, которые сумели из Нижнего, захваченного троцкистами, все-таки выбраться, добравшись до столицы. В моей прошлой истории ничего подобного не происходило. Троцкий, конечно, упирался всеми силами и громко кричал, когда его тащили к поезду, уезжавшему в Алма-Ату, устроив скандал, но и только. Теперь же он словно внутренне переключился, вновь сделавшись из теоретика «демоном революции», только, на этот раз, революции своей собственной, троцкистской. Более того, в своем выступлении он открыто провозглашал себя самого и своих приближенных единственным законным правительством Советского Союза.

Содержание той речи до меня довели, хотя и с опозданием. Троцкий говорил ужасные вещи, перекладывая вину за сложившуюся ситуацию, что называется, с больной головы на здоровую, все переврав в надежде привлечь в свои ряды не только троцкистов, но и сталинистов:

— Товарищи! В Москве чекисты организовали покушение на Сталина. И сегодня я точно знаю, кто именно стрелял в вождя. Это был чекист Яков Блюмкин, выходец из террористов-эсеров, подосланный к вождю заместителем Менжинского Меером Трилиссером, выдающим себя за Михаила Москвина. Эти негодяи решили захватить власть! И они думают, что добились своего, раз исполняющим обязанности генерального секретаря ЦК назначен именно Менжинский.

Как и почему члены Политбюро утвердили на такую должность настоящего преступника, непосредственно стоящего за этим подлым покушением на всенародно любимого Иосифа Виссарионовича, я не знаю. Возможно, что председатель ОГПУ попросту запугал их. Добавлю только, что именно Менжинский стоял за всей этой гнусной компанией травли, развязанной против меня и моих соратников по оппозиции на последнем партийном съезде. А, как вы все знаете, я являлся вторым человеком в партии после Ленина. И именно поэтому из-за интриг и зависти со стороны Менжинского я был снят со всех постов, исключен из партийных рядов и отправлен в ссылку.

Но сегодня, в этот критический момент для страны, когда власть узурпирована преступниками из ОГПУ, я не могу позволить себе смириться с происходящим! И потому на этом самом месте, возле обелиска Минину и Пожарскому, спасителям России в смутное время, я провозглашаю себя приемником Ленина, объявляю об организации новой большевистской партии «Верные ленинцы» и призываю в ополчение лучшие силы рабочего класса и крестьян, всех тех, кто сохранил верность великому Ленину. С этой минуты правительство, находящееся в Москве, я объявляю незаконным, а столица с этого момента переносится в Нижний Новгород, где волей народа провозглашается Волжская Советская Социалистическая Республика, живущая по своим собственным новым революционным законам, по законам Ленина! И первоочередной задачей, товарищи, мы обязаны распространить нашу новую справедливую революцию ленинцев во всем Поволжье. Да здравствует новая ленинская революция против террористической хунты чекистов!

Прямо направив свои усилия против меня, Троцкий, разумеется, рисковал очень серьезно. Я предполагал, что настолько радикализировать свои действия ему позволило то обстоятельство, что во время пребывания в ссылке в Горках вместе с другими лидерами оппозиции, им каким-то образом удалось выработать не только некий внутренний компромисс, но и совместный план действий. Ведь совсем не так давно те же Зиновьев и Каменев считались для Троцкого врагами! На противоречия между ними, собственно, рассчитывал не только я, но и Сталин, одобривший мою идею поместить главных оппозиционеров в ссылку всех вместе. Но, как видно, вышло из всего этого прямо противоположное. Способность оппозиционеров к компромиссам между собой и их решительность мы со Сталиным недооценили. В стесненных условиях оппозиция быстро консолидировалась и радикализировалась. Типичная недооценка противника. Вот и результат!

Как бы там ни было, а мятежникам удалось захватить на этот раз уже не какие-то там маленькие Горки, а большой промышленный город самого сердца России. Да еще и торгово-логистический центр со знаменитой Нижегородской ярмаркой, стоящей на слиянии рек, которые сами по себе являлись важными транспортными артериями. Более того, Троцкий провозгласил своей сферой влияния все Поволжье. Понятно, что ему необходим был выход по Волге в Каспийское море и дальше через Иран на международную арену. А это неминуемо сулило начало новой гражданской войны.

Я хорошо понимал, что если мятеж в Нижнем Новгороде быстро подавить не удастся, то весьма вероятно скорое его распространение на другие области страны. Хотя убежденных троцкистов-активистов, вроде бы, было в СССР не так уж и много, по оценке Сталина не более тридцати тысяч, но для того, чтобы взбаламутить население, подняв людей на новое вооруженное противостояние и массовое кровопролитие, этого количества может вполне хватить. Особенно, если учитывать ту энергичность крысы, загнанной в угол, с которой Троцкий взялся за дело.

После покушения и операций Сталин по-прежнему большую часть времени спал. Впрочем, летаргическим сном или комой назвать его состояние было нельзя, поскольку он иногда все-таки приходил в себя, просил есть и пить на грузинском языке, а поев с ложечки из рук медсестры и попив из чашечки, поднесенной к губам, снова засыпал, словно малыш. И действительно, все, кто посещали его, жаловались на то, что он пока никого не узнает и, похоже, впал в детство, поскольку даже русский язык позабыл, а бормочет нечто нечленораздельное, словно маленький ребенок. Врачи объясняли его состояние пулей, засевшей в мозге, извлекать которую не решался ни один хирург.

Так что я пока утвердился в должности исполняющего обязанности генсека. В связи с новым назначением, мое расписание претерпело изменения. На Лубянке я теперь находился лишь в первой половине дня, а после обеда выезжал в Кремлевский дворец, где занимался делами в том самом зале для совещаний, в котором, обычно, проводились заседания Политбюро. Я думал о том, что оказался в уникальном положении, сосредоточив в своих руках не только руководство чекистами, но и управление всем партийным аппаратом. И это сулило очень широкие возможности, гораздо шире тех, которыми обладал сам Сталин перед покушением.

Я ловил себя на мысли, что подобный прецедент имел место в истории Советского Союза, но гораздо позже, когда должность генсека занял Юрий Андропов, возглавлявший до этого КГБ. Вот только изначально Андропов, еще до того, как Брежнев назначил его руководить КГБ вместо Семичастного, был именно партаппаратчиком, а не чекистом. Я же оказался все-таки ближе именно к силовой составляющей, если учитывать опыт моей прошлой жизни, а он никуда не делся.

Но вот опыта руководства целой страной у меня, разумеется, не имелось. И приходилось учиться на ходу, да еще и в такой ужасной обстановке, когда Троцкий, уже озверевший и хорошо понимающий, что терять ему нечего, фактически объявил мне войну. Впрочем, несмотря на все его обвинения, высказанные в мой адрес, в Москве сторонников у Троцкого с каждым днем становилось все меньше. Жители столицы понимали, что он прямо сейчас раскалывает страну, подобно тому, как уже было во времена Гражданской. Но, время все-таки изменилось, обстановка сделалась немного другой, и 1928 год сильно отличался от 1917-го или 1918-го. Потому новой войны между собой обычные люди совсем не желали. Революционными идеями народ пересытился настолько, что многих от их упоминания просто тошнило. Простые граждане гораздо больше жаждали спокойной жизни, пусть и наполненной трудной работой на благо страны до краев, но стабильной и созидательной.