Читаем Звуки Азии онлайн бесплатно
Пусть в этой книге
дождь
из-под земли
зерно ласкает, молнии рождает
и запахи духмяные сулит
созревшего до срока урожая.
Подземная вода стиху нужна,
Она – этаж и башня, и лекарство,
и Мономаху верная жена,
и Хлебникову – Астрахань и астры.
Вдали луна, как жёлтый семафор,
указывает путнику дорогу.
Мол, ехать можно с некоторых пор,
но подарите что-нибудь, ей богу!
Я так люблю источники наитий…
Хотя б пустяк, мой друг, но подарите!
Быть может, порох, старое ружьё
иль сердце обнажённое своё!
Ты горы обегаешь ловко
у Замульты, моя Катунь,
и ты ещё не полукровка…
А гор весёлый штукатур
в берёзы красит и осины
твой стан прозрачный и осиный,
и воздух дышит в твой рукав –
проголодавшийся удав.
Кружись и смейся, бога ради,
средь гор, как твой кумир Вивальди,
что птиц весенних перепеть
решил под старость, и медведь,
спустившись с ледников Белухи…
А, впрочем, это только слухи!
И ты по гальке и камням
бежишь, сподобившись коням.
Сам хан Алтай ковшом луны,
твоей коснувшись глубины,
лобастых рыбин достаёт
и на дорогу их кладёт.
Авось, достанутся Рассвету,
любимцу здешних повитух.
Ему, ему по всем приметам,
похож на царскую карету,
горланит утренний петух!
Филин
в круглых очках
глядит на луну…
а филин глядит на луну
и вздыхает о чём-то…
Осень ждала Долина,
пахли дожди лимоном.
Даль ночную поила
девушка из Уймона.
Клочья брала тумана,
мяла в ладони узкой,
словно готовя манну
людям и трясогузкам.
Скрип у колодца слышен,
шорохи и объятья.
Это пришли напиться
вишни в лиловых платьях.
"Девушка, дай нам Слово,
которым малые дети
украсить рога коровы
мечтают в память о лете!
Дай нам Зелёный Ветер,
рыскающий повсюду.
В списках ночного света
числится он, как чудо!
Если отдашь и сердце,
облик вернёшь далёкий:
будешь в пруду смотреться
яблоней краснощёкой!"
Девушка смотрит в поле –
видит коров и травы,
лошадь у водопоя,
берег Катуни правый.
Девушка дарит вишням
сердце своё ночное.
Воздух покоем дышит,
сказкою и луною.
Толпою шумной и длинной
вышли из школы дети,
и небо Уймонской долины
раскинуло свои сети.
В небе весенним утром
солнечно и уютно.
Плавают парашюты,
словно монгольские юрты.
Дети глядят на дорогу,
что проложил истребитель
к белым чертогам Бога,
в солнечную обитель.
Души их зацветают,
жаждут тепла и ласки.
А где-то сады Китая,
зелёные льды Аляски.
Ветра напевают инку
песню суровой битвы,
и Азия под сурдинку
читает пескам молитвы.
Два парнишки-дровосека
пилят ветер на рассвете,
чтоб хватило на полвека
и соседям их, и детям
ветра жаркого дыханья,
от рожденья золотого,
как гармонь с её мехами,
как конёк на крыше дома!
Пилят ветер… Рвутся вены
под зубцом из стали прочной
и срастаются мгновенно…
Ветер утренний, цветочный.
Ветер в синем малахае…
Наблюдает вся стройбаза:
пилят ветер и вздыхают
о девчонке сероглазой!
Ветер, пойманный в парусину,
должен много Отцу и Сыну.
Зарабатывая за двух,
ветер в море – Священный Дух.
Он волне завивает волос,
дарит ей панталоны пены,
и зовёт его вещий голос
в царство рыб творить перемены.
Рыжекудрый паж, на закате
ветер мчится на самокате,
среди первых звёзд и созвездий,
как вельможа, в карете ездит.
У него любимые тётки –
атлантические селёдки,
что свистят под водой хвостами,
в тёмных бочках лежат пластами.
О, мой ветер, ты, верно, падкий
на дворцовые игры, взятки,
раз звезда над тобою светит
позолотой на эполете?
Предводитель ночных пирушек,
ты раскачиваешь созвездья,
наблюдая глазами пушек,
как сундук по палубе ездит.
И несётся парусник в море,
очарован твоею властью,
чтобы сотня посудомоек
своим близким сказала: «Здрасьте!»
Чтоб смертельную заваруху
проводили игрой оркестра…
О, мой ветер с серьгою в ухе,
все русалки – твои невесты!
Мы – нежные краски долин, которыми летнее утро пишет картины будущего.
Мы – улыбка земли.
Мы – её сны, которые земля рассказывает, шелестя травой, небу.
Мы напитываем своим ароматом ветерок, а тот, странствуя по миру, вызывает в людях лучшие мысли.
Мы являемся маяками измученных жаждой долин, на которые ориентируются в своем полёте тучи. А перистые облака спускаются всякий раз ниже, чтобы нами полюбоваться.
Мы растём до самых ледников, сверкающих, как драгоценные камни на солнце. И отмечаем границы своего обитания эдельвейсами.
Мы – гордость Алтая, равно как и всей Земли.
Мы являем собою образ ангела, который должен воплотиться в человеке. И эти времена близки.
Я знаю: сердце – середина лета,
томатов и варений заготовка.
Мелькнёт вдали сиреневая лента –
оскал грозы, перемещенье тока.
Три трактора уедут на свиданье
с сырою почвой, пахнущею сыром,
и свет войдёт, и щель между домами
собой заполнит, как мастикой синей.
Ответит на вопросы ветерана
война: зачем взяла и сколько?
И улетит серебряною ранью,
увидев цель неведомую, сойка.
Я думаю, что лето… Впрочем, хватит
судить об этом чересчур лирично!
Ещё не пели птицы при Сократе,
ещё Донской стрелу для сечи кличет.
Ещё не завтра уходить в солдаты,
на новый путь ступив легко и просто,
и щуки в камышах одутловаты,
и дышат маком русские погосты.
Ещё не знают имени младенцы,
завёрнутые в тёплые конверты,
ещё жива считалочка из детства:
Затрещит стрекоза над кустом
и откроет ключом-невидимкой
человеку в обличье простом
дверь прозрачную, в утренней дымке.
Сам войдёшь или звать мотылька
удивлённому сердцу прикажешь?
Дни забот забирает река,
отдыхает сомненье на пляже.
У открытого воздуха рот
перепачкан молвой и малиной.
Вот она, моя родина: ждёт,
записаться в поэты зовёт…
Акварели аквамарина!
Кокса моя родная
в утреннем молоке
ищет ключи от рая,
спрятанные в реке.
Где они, золотые,
спрятаны, покажи!
Эти слова простые –
рыжие мураши.
Прячут ключи от рая
омуты, родники,
чтобы указом мая
были шаги легки.
Чтоб на пологих крышах
месяц сушил рога,
пели октавой выше
жёлтые берега.
Чтобы без проволочки
в синюю благодать
дети любили строчку
Пушкина отпускать.
С летних дней в бумажной яме
он лежит, как в саркофаге.
Прикоснусь к нему губами,
слабым отсветом бумаги.
И за дымною метелью,
за пределами разлуки
от обильных гроз вспотеют
у берёзы ветки-руки.
Мотылёк в цветочной чашке
с комарами пир затеет,
а потом достанет шашки…
Только с кем играть? Метели
в белый саван завернули
край любимый, азиатский.
И приходят на ходулях
у печи погреться сказки.
Майское утро – тихое, странное…
Где ты, погода, сердцу желанная?
Дождь непрестанно стучит по сараю,
словно кривые ножи самураев.
Конь вороной возле старого дуба
крупом мерцает и грустно, и грубо.
В тёплой избе, по земному закону
свечи зажгу, помолюсь на икону.
Плащ, до сапог достающий, надену
и на крыльцо – нужно ехать по делу!
Пшеничные колосья
раскачивает ветер.
Их золотые косы
у ветра на примете
(одетый в плащ зелёный
десантника на службе,
боями закалённый,
он верен старой дружбе).
Ведут себя колосья,
как девушки на танцах,
расплёскивая косы
для торжества оваций.
И так приятно ветру
погладить им головки,
не позабыв при этом
о хлебной заготовке.
Открыты старые сени
послушать в саду сороку.
У песни моей осенней
пробито крыло горохом.
Лечись, моя песня, светом,
пойманным в тюли окон,
когда он полынным летом
поёт в тишине глубокой.
Летай за водой в Архангельск,
за крошками хлеба – в Киев.
Пускай за тобою Ангел
спешит с шарами и кием.
Ты вся – в саду чаепитье,
когда самовар на блюде
пускает пары наитья
и чай разливает людям.
В зелёном небе огорода
созвездья плавают малины,
смущая дух прозрачным ходом
переплетающихся линий.
В зелёном небе всё возможно:
и танцы мошек над цветами,
и шелестение горошин,
открывших пасть гиппопотамью.
О, гиря фруктов огорода
и овощей подземный щебет,
когда ветров проходит рота
просторным коридором в небе!
Внимает паутина мухе,
паук галантен, как придворный,
и всё подчинено науке,
команде солнечного горна!
Вздыхает праздничная лейка
и шелестит листом капуста,
и сходят маленькие реки
с лицом поэта Заратустры.
Малина машет опахалом
и хочет взять реванш у мёда,
и мыслит в полдень петухами
сухая жаркая погода.
Останови движенье чисел,
часов и бабочек на клумбе,
и здравого лишится смысла
червяк в своём подземном клубе.
Летает, ползает, щебечет,
цветёт и зреет час от часа
под патронажем человечьим
биологическая масса.
И взяв в заложники вниманье,
с каким на всё взирает полдень,
сухие ванны принимает
в видавшем виды огороде.
Ночь в зеркалах озёрных
отражена эффектно:
чёрная шаль озона,
шляпа из чёрного фетра.
Вниз не гляди, не надо.
Люди и их заимки
чёрного шоколада
съели и спят в обнимку.
Не шелохнётся воздух.
Горы вокруг и тени.
Только живые звёзды
тянут табак растений.
Секретарём у ночи
служит сова, чьи крики
долго тебя морочат
на перевале диком.
Ступай тихонько, мой мальчик,
по крыльям птиц разноцветных,
в горах уснувших без плача,
скалой укрытых от ветра.
По родникам золотистым,
шептать умеющим громко
о том, как звенят монисты
внизу, в селении горном.
По белой росе, по камню,
по тёмным ночным стрекозам,
поющим крыльями «амен»
под утро горным морозам.
По снегу в пятнах лазури,
укутавшему вершины,
по косточкам белой бури,
спустившейся к нам, в долину.
По лунному свету, ярче,
чем перья птицы Гаруды,
спускайся в наш мир, иначе
как жить без тебя я буду?
Качаются в небе мачты –
уколы моих бессонниц...
Спускайся в наш мир, мой мальчик,
под звуки хрустальных звонниц!
Словно глубокий вздох,
тянется птичья нитка –
ею заштопал Бог
утром весенним свитку
и на Россию надел –
синюю, золотую,
с перечнем добрых дел,
с Ангелом одесную.
Деревья в чулках деревянных,
раскинув тонкие руки,
идут походкою пьяных
сквозь ледяные муки.
Последний листок увянул,
а птичьи гнёзда пустые
на черепах деревянных,
как зимние шапки, стынут.
На перекрёстке судеб,
в дымящейся круговерти
растут ледяные зубы
суровой старухи – смерти.
Лягушки заводят игры
на листьях травы.
Лягушки – зелёные тигры
и тёмные рвы.
Представят себе комариху
в лесной тишине
и маются неразберихой,
и думают о войне.
Пойду, погляжу лягушек!
Не далее, как вчера
возникла колонна пушек –
такая была игра!
Пошли солдаты в разведку
добыть язык тишины…
Лягушки прикинулись веткой
и отраженьем луны.
Прикинулись автомобилем,
везущим тебя ко мне...
А пушки били и били
икринками по луне.
Я к чудесам земным привык
и ледники пою Алтая.
Но вот и он – зелёный бык –
идёт и головой мотает.
Его зелёные рога
полны задумчивости камня,
и чешет голову быка
осока влажными руками.
Среди ухоженных коров
он – как алтайская сиротка:
и бабочкам весёлым кров,
и заводи широкой – лодка.
Зелёный бык? Таков удел
деревьев в лунном окруженье!
Округу пачкает, как мел,
туман, меняя положенье.
А ночь без лодок и сетей
вернуть готовится обратно
пропавших без вести детей,
кто утонул в реке когда-то.
Они земную благодать
вдохнут и улыбнутся лету.
И бык зелёный их катать
охотно будет до рассвета.
Ангел летит на рассвете –
помощь несёт в платочке.
Видят его лишь дети,
речка Катунь да кочки.
Встречной деревни трубы
машут ему дымами.
Тянет младенец губы
к телу уснувшей мамы.
Три мертвеца на погосте
приподнимают глазницы,
дуют в пустые кости –
ангел им только снится!
У родника Алтая,
возле сырого лога
всадник ногой болтает –
стремя звенит про Бога!
Ангел сверкает глазом,
кудри по ветру вьются.
Путь его виден сразу,
Монголия – как на блюдце!
Там в одинокой юрте
плачет трёхлетка-мальчик.
Его родители в смуте:
смерть у постели маячит!
Нужен мальчику ветер
и золотая лепёшка,
и чтоб за всё в ответе
была домашняя кошка.
Ангел несёт ребёнку
сны его и игрушки,
и за горами звонко
солнце бьёт в колотушку.
Запевки слышатся повсюду
в весенний вечер у реки.
Их освещают, как сосуды
с волшебным зельем, светляки.
От тропки повернув налево,
иду по мягким струнам льна.
Встаёт ночная королева,
влюблённых спутница – луна.
И парни с девками по лесу
выводят песенный узор,
и в простынь – банную завесу –
туманы прячут разговор.
Иным свечением богаты,
им открывают небеса
свои просторные палаты,
живого полные овса.
И ветер, пахнущий рассветом,
читает времени скрижаль
на языке былых поэтов,
пророча людям урожай.
За окном качнулась ветка.
Чу: такой сегодня день!
Мне живую силу ветра
в строчку вкладывать не лень.
Пусть качается, живая,
долго в памяти моей,
удивлённо узнавая
звон церковный, крик гусей,
поле сжатое, дорогу,
приводящую домой –
всё, чего нельзя потрогать
в неподвижности земной.
Кто я для стихотворенья,
этой ветки за окном? –
Мир живого отраженья,
сон во сне, случайный дом!
И расходятся кругами,
в лёгком сумраке лучась,
что пока ещё не с нами,
но уже глядят на нас.
Он оглядывается на мир
даже ночью – а вдруг идёт
из созвездия Альтаир
к солнцу медленный пароход?
По каналу скупых щедрот
проходя за верстой версту,
огнедышащий пароход
с витамином В на борту.
О, подсолнух, ты весь в прыщах
и рябой к тому же лицом!
Не содержишься в овощах
и для фруктов – продукт чужой.
Твой подземный водопровод
и надземный живой насос
днём и ночью влагу сосёт
и жужжит, словно стая ос!
Но пришёл я к тебе, устав,
и коснулся горячим лбом…
Мир и слава твоим листам
в лунном кружеве голубом!
Твоя рука притронулась к луне,
в реке плывущей – значит, и ко мне.
Я помню, что шепнул мне ветерок:
ты – вестница рассвета, мой урок!
Ты пробуждаешь память прошлых лет
о том, что ты – река, и смерти нет.
В твои живые струи загляну,
поймав полночный ветер и луну.
Ночных насекомых знаток-зазывала –
душистый табак фонтанирует запах
и формой своей граммофонной, бывало,
в каких ни бывал фантастических лапах!
Ещё медосбор не начался, к обеду
несётся в цветном размахае богиня.
О лето! О бабочки! Тени рассвета
для вас тяжелы, как чугунные гири.
Сгущается воздух в прозрачных раструбах –
заводы коллоидных клеток в порядке!
И ножки танцуют, и чмокают губы,
пыльцу осыпая на влажные грядки.
Я в этот цветник забежал на минуту
и в сон погрузился, прозрачный и лёгкий,
в котором растения славили утро
и летнего счастья короткие сроки.
Как живут славяне ветра,
