Читаем Звонница(Повести и рассказы) онлайн бесплатно

К полуночи на землю опустилась волна колючей стужи и принялась с завидным упорством ковать неширокий речной перекат. Тот не сдавался, бил тонкую стеклянную корку, унося звенящие прозрачные осколки вниз по течению. В этих маленьких льдинках для речки Песьянки скрывалась близкая потеря свободы. Финал схватки предрешила затяжелевшая от холода вода. Устав бороться с падающими с небес морозными потоками да с наступающим со всех сторон колючим месивом, речной перекат стал походить к утру на дно перевернутого серого корыта. Свидетель чудного противостояния — полупрозрачный месяц — качнул в скуке золотистыми рогами и скрылся за облаком. Наблюдать внизу стало нечего.

По заведенной привычке ловить утренние часы Григорий поднялся по предрассветной поре, бросил взгляд на окно, подернутое изморозью. Через ее застывшую корку проглядывались потемки. Поцеловав нательный крестик, встал перед иконами. Шепотом начал проговаривать заученные с детства слова: «Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе», — перекрестившись, продолжил: «Слава в вышних Богу, и на земли мир, в человецех благоволение». Рядом встала Варя, поклонилась, перекрестившись, и зашептала вместе с мужем: «Господи, сподоби мя любити Тя от всея души моея и помышления и творити во всем волю Твою…»

Помолившись, Григорий прошел в кухонную часть избы, запалил заготовленную для растопки лучину. Стараясь не шуметь, осторожно закрыл заслонкой запылавшее в горниле пламя, снова взглянул в окно. Темно. Похоже, осень окончательно обратилась в зиму. Та холодными ветрами и снегопадами напоминала о себе всю вторую декаду ноября, чем подавала надежду на скорое избавление от надоевшей слякоти. В голове появились обычные мысли о хозяйстве: «Собака во дворе голодная… Надо бы каши ей в миску положить. Из сеней полное ведро воды принести, пусть отойдет». В избе с вечера оставалось ее немного, и послышалось, как Варя выливала остатки в чугунок. Хозяйке, как коровы не стало, хлопот убавилось, но куда же от них в деревне деться. В хлеву ждали овечки, куры вот-вот слетят с насеста в ожидании зерна… Помощники — дети Григория и Вари — еще сладко досыпали час-другой. Через минуту, плотно притворив за собой двери, обитые темно-зеленым дерматином, Григорий занес ведро воды в избу, осторожно поставил на приступок возле печи. «Быстро согреется, — шепнул жене. — Двор пойду попроведаю». Почесывая русую бородку, направился на улицу. В сенях попытался открыть наружную дверь. Та не подалась, примерзла через изморозь к косяку. Пришлось толкнуть плечом.

Восток уже плыл рассветом. Двор молчал. В собачьей конуре раздалось шевеление — Барсик услышал шаги хозяина, но и только. Даже носа не показал.

— Эй, соня-засоня!.. Скоро покормлю.

В ответ раздалось поскуливание: «Ий-ий…». Зябко на улице, по-зимнему студено, но снега за ночь не выпало. Григорий принялся обходить подворье, проверяя замки на дверях амбара, накинутые петли на калитках в огород. Голова в мыслях все возвращалась к заботам о переправе. Вот и крыши на светлеющем небе проявились. Не выйти ли со двора? Распахнув воротчики, сразу заметил побелевшие возле дома рослые березы, покрытые пушистым инеем рейки палисадника. Вышел на дорогу, что пролегала совсем рядом с домом, и с обочины устремил взгляд на русло реки в недалекой низине. Нет, не видно привычной полосы темнеющей воды. Неужели замерзла Песьянка?

— Пожалуй, переезд нам через реку налажен, — Григорий почесал бородку. — Как мысли мои Господь услышал!

На грядущее воскресенье задумал он поездку в город. Муки ржаной в амбаре по началу осени поставил два мешка, однако излишки мяса позволяли выменять говядину на мешок еще и пшеничной. Прикидывал: ржаной до лета хватило бы. Без частых пирогов и шанег, конечно, но хватило бы. Пожимал плечами, удивляясь собственному намерению: «Не зря ли затеял с мукой?» Тут же отвечал себе: «Запас не жмет. Что от хлеба останется, пущу на сухари, чтобы по весне и лету тюрей обходиться». Григорий очень любил жидкую похлебку на сухарях с мелко нарезанным щавелем или луком. Оставалось успокоить сердце и исполнить в воскресенье задуманное.

Над низиной закружила одинокая ворона. Покаркав, замахала крыльями в сторону леса.

— Ищи, голубушка, ключ незамерзающий. Песьянка тебе отныне не кормушка, — пробормотал вслед птице.

«Сходить на реку, как ободняет, и проверить лед», — мысли выстраивались в предстоящий субботний распорядок. По наступлении поздней осени руководители колхоза «Свет Ильича» добавили к воскресенью второй выходной — субботу. «Выходной — выходным, — подумал Григорий, — а в правление сходить придется. Непросящему не дают. Надо будет о лошади договориться, новости послушать».

— Что, Гриша, потерял? — поздоровалась по-деревенски вопросом проходившая мимо соседка Елизавета.

— Речки не вижу, — рассмеялся Григорий. — А ты, Лиза, куда с утра торопишься? В правлении еще нет никого.

— Мой-то всю ночь со спиной промаялся. Хочу узнать на конюшне: не едет ли кто в город? В больницу собралась везти хворобину, куда деться, — донеслось уже издали.

Соседка торопилась, и задерживать ее расспросами Григорий постеснялся. Покачал сочувственно головой: «Спина — дело серьезное. Сколько хребет по лету-осени тягот выносит, боже ты мой! Но сегодня я соседке не помощник. В город только завтра предстоит поехать».

Над головой в сторону Песьянки пролетела еще одна ворона. За ней прошелестела крыльями вторая, показалась третья, четвертая. «Надо бы мальчишек днем на реку позвать, — продолжал размышлять Григорий, разглядывая низину с застывшим перекатом, — пусть учатся лед чуять. Случись что со мной, придется кому-то из них переправу открывать». Издревле велось в деревне, что первым через замерзшую Песьянку ехал кто-то из семейства Дорошевых. Помнится, дед Григория обходы делал по молодому льду, отец продолжил, а сейчас он, Григорий, каждый год с приходом стужи проверял ледовый панцирь. По объездной дороге не с руки по стуже кататься…

Заботы в семье Дорошевых делились по возрасту, но пополудни на реку отправились гурьбой. Со взгорка спускались кто как мог. Варя осторожно переступала по тропке и вела за руку самую младшую, Аленку. Старший сын Данька умудрился найти где-то в огороде старый дырявый таз и, усевшись в него, лихо помчался в снежной пыли до самой луговой низины. Средний сын Володя от зависти хотел было съехать на ногах по примятому от тазика снегу, но почти сразу запнулся на кочке и закувыркался вниз, чем вызвал бурную радость у третьего мальчишки в семье — пятилетнего Егорки. Григорий поджал губы: «Что с них взять? Тоже метнулся бы под угор в том тазу, но снега маловато. Не приведи господи покалечиться. Придется вслед за Лизиным мужем в больницу вместо рынка собираться. Хворать некогда».

— Володька! Ох, дам я тебе! Спина заболит, про мое лекарство знаешь, — шутливо пригрозил Григорий сыну, потрясая в воздухе пучком сломленного сухого девясила.

Сам спустился со взгорка напрямик, опираясь на багор, и встретил подходившую жену с дочерью. Подал им руки: одной — правую, другой — левую:

— Ай, лапочки мои! Ни разу не упали.

По неглубокому еще снегу вышли через низину к реке.

В сверкавшем на солнце инее-хрустале одиноко тянулся вдоль береговой кромки желтый камыш. Течение Песьянки укрылось подо льдом, и людям почудилось, что загрустили без веселой стремнины родные края.

Безмолвствовал лес. Не слышно было ни близкого писка синиц, ни карканья ворон. Холод загнал живое в лесную глушь. Если бы не людские разговоры, не вскрикивания детей, то тишина в округе могла бы показаться гнетущей.

— Данила, не суетись. Возьми-ка багор, — крикнул Григорий старшему, когда тот, потоптавшись у берега, неосмотрительно собрался выскочить на лед. — Слушай, нет ли треска, да под ноги внимательно смотри. Помнить должен, что в местах выхода ключей ледок потоньше настыл. На самом перекате — та же история. Лишь трещины поползут, иди без промедления в сторону берега. Слышишь?

Тринадцатилетний Данил кивнул и вышел на застывшую реку. Походил, постучал багром о лед. Отойдя от берега, остановился, взглянул на отца:

— Застыла?

— А сам-то как считаешь?

— Думаю, застыла, — выдержав паузу, звонко ответил сын.

«Молодец. Осматривается, ногами лед чует. Младшим — урок», — Григорий одобрительно кивнул головой.

— Нет, дочка, мы с тобой туда не пойдем, — Варя удерживала за руку Аленку.

Та пыталась бежать вслед за братьями, которые уже втроем резвились на речном просторе. Казалось, привычное место разрослось по длине русла, раздвинулось до дальних речных отворотов, и можно было домчаться туда, куда по лету на лодке плыть да плыть.

Красный шар солнца жался к вершинам заречного леса.

Григорий принялся обходить края берегов, проверяя их своим весом на прочность. Постучал по зеленовато-серому настилу одной ногой, обутой в валенок, другой. Кивнул головой, соглашаясь с собственными мыслями: «Выдержит лед сани. За предстоящую ночь еще подморозит. Даню на всякий случай попрошу слезть и ногами до другого берега пройти. Выдержит лед. Слава тебе, Господи!» Взглянул на Варю в ожидании совета, но, увидев ее дрожавшие от холода плечи, прикрикнул расшалившимся детям:

— Данил, Володя, Егорка, рысью к дому!

Тут же поманил к себе дочь, взял ее на руки и поспешил к тропинке, чтобы подняться на взгорок. Следом в клубах пара от частого дыхания торопилась жена.

Аленка прижалась разрумяненной щекой к носу Григория. Заговорила на своем детском языке:

— Когда выласту, стану на леке главной. Понял?

— Понял! — Григорий улыбнулся и еще крепче прижал к себе дочь.

Через сутки появился зимник, протянувшийся следами от полозьев по прибрежному лугу и прямиком через реку, до слияния с главной в этих краях проселочной дорогой.

Затянулась пора стужи да пурги, но за февральскими заунывными метелями зазвучали веселые мартовские капели. Услышав их, из сугробов родились первые прозрачные ручейки. Разбегаясь по округе, понесли они вести о скором прилете грачей и о недалеком уже появлении на пригорках солнечной мать-мачехи.

Дорошевы пережили холода без печалей: провианта хватало, дрова, по осени заготовленные Григорием, спасали от холодов. Печь не успевала остыть до холодных кирпичей, как хозяин снова разжигал лучину для растопки. Если кто-то из семейщиков возвращался с улицы озябшим, то отогревался наваристыми мясными щами или овсяной кашей, натомившейся в чугунке до золотистой корочки.

Раз в месяц взрослые варили холодец, и семья дружно устраивалась за столом за работой — очищали косточки от мяса, рубили в корыте куски. Счастливая Аленка сидела рядом, глодала лытку, а Варя посмеивалась: «Зубки, дочка, не сточи». Дочь тут же играла очищенными костями, и они то и дело разлетались по полу, попадая всем под ноги. Ворчал даже Егорка: «Ух! Прокажнича!» — но игрушек в доме не водилось, поэтому привычно приспосабливалось под веселье все, что оказывалось в руках.

До прихода весны Григорий с товарищами привел в полную готовность к работе колхозные трактора. Мысли убегали к грядущим майским будням. О собственной усадьбе не задумывался, пока однажды не проснулся посреди ночи с какой-то потаенной заботой. «Хорошо бы землю на огороде под картошку вспахать. Траву и на лугах накосить можно», — ровно кто шепнул на ухо. «Зачем столько картошки? — спросил в ночной тьме неведомо кого. — И по продуктовому налогу отчитаться хватает, и на еду остается. Зачем тогда весь огород под нее отводить?» В тишине было слышно, как под полом скреблась мышь, как посвистывал ветер в поддувале печи. Жена посапывала рядом. Лежавшая между матерью и отцом Аленка что-то пробормотала во сне. Рука дотронулась до крестика на груди: «Господи, образумь! Диво дивное, сам с собой вдруг разговаривать начал». Григорий повернулся на бок: «С чего такая напасть одолела, когда еще усадьба-то под снегом?» А в голову словно втемяшилось: «Землю под картошку отвести бы».

Потом наступали другие ночи. И Григорий уже не задавался вопросом «зачем?». Он лежал и размышлял, как начнет разбирать жерди в разных сторонах огороженного участка, чтобы сподручнее было заезжать на «Фордзоне-Путиловце» с привешенным плугом.

Как-то утром поделился полночными раздумьями с Варей. Накладывая деревянной ложкой пшенную кашу по тарелкам, та удивленно качнула головой:

— Зачем, Гриша, столько картошки? Корову собираемся у Тютиковых купить, овечкам тоже трава нужна. Где накосишь на такую прорву? Измаешься с лугов таскать. Тут в огороде, под боком, два стога намечем. Красота! И думать о сене не придется.

Хотел ответить жене, но заметил, как Егорка бросил в Аленку куском хлеба.

— Так, друг мой! Будешь сегодня всю посуду перемывать. Наелся, поблагодари и закатывай рукава. Ах, еще не ел? Дело не меняется, тебе посудомойкой работать.

— Папка, не ругайся! Хлеба много. На полатях твои мешки с сухарями все место заняли, — засмеялся было в ответ Егорка, но притих, увидев грозный взгляд отца.

— Сухарики никогда не помешают. А хлебом кидаться — грех! Не маленький, разуметь должен, — строго проговорил Григорий. Про себя усмехнулся: «взрослому» Егорке шесть исполнится лишь по лету.

Злости в сердце на сына не держал. Если дети хлебный кусок ценить не научились, значит, взрослые о чем-то важном не сказали.

Хлеба на завтрак, обед и ужин по заведенному правилу родители нарезали достаточно; в центре стола всегда высилась горочка из кусков. Что оставалось после еды, сушилось. Так на печных полатях появился тот десяток мешков с сухарями, о которых напомнил Егорка. «Пригодится, — успокаивал жену хозяин, если она с недоумением кивала на запасы. — Весной и летом на похлебки станем пускать, все забот поменьше».

— Варя, и себе объяснить не могу, зачем под картошку огород отвести собираюсь, — вернулся Григорий к прерванному разговору — Не знаю, право слово. Может, в печурках сушить ее стану.

— Ты не рехнулся ли? Картошку-то кто сушит? Из нее тюри не сготовишь.

— Значит, первым буду, — рассмеялся Григорий. — Залью кипятком, посолю, новой кашей тебя по осени накормлю.

— Да мне пшенная привычнее, — усмехнулась супруга.

— Привереда! Случись голод, охминать любую картошку за обе щеки станете.

— Не мели ерунду. Какой голод? Не иначе мухоморной настойкой тебя Лизкин муж опоил. Все жалуется, что спина у него болит, а от болей, дескать, настойка из мухоморов помогает. Смотри…

Оба рассмеялись. Выпить в деревне бражки люди не чурались, но не отравой же лечиться.