Читаем Зверь внутри онлайн бесплатно

Он бросил последние несколько поленьев и выпрямился, растирая затекшую спину. Физическая работа была для него делом привычным, так что после сегодняшнего подвига легкая ломота — пустяк. Странно, что она вообще появилась.

Поморщившись, он наклонился, взял канистру с керосином и плеснул на верхний ряд дров, как раз на уровне земли. Примерно пятнадцать кубов просушенного звонкого бука, а еще каштан, береза, вяз и молодое сливовое деревце с красно-бурой корой на солнечной стороне и зеленоватой — на теневой. Там же, в яме, оказался и тридцать один мешок угля (ровно тридцать один — он запомнил цифру и потом пересчитывал, перетаскивая мешки к яме: это успокаивало). Он взглянул на часы. На циферблате запеклась густая кровь, и стрелок было не различить — он в ярости сорвал с руки часы и швырнул в яму. Потом глянул па небо. С запада наплывали низкие тучи, багровые в свете заходящего солнца. Озеро за полем подернулось дымкой. Будет дождь.

Достав из рюкзака одежду и влажные салфетки, он принялся вначале тщательно вытирать лицо и руки, черные от угольной пыли. Надо было зеркальце прихватить, чтобы убедиться, не осталось ли следов. Вообще-то он терпеть не мог собственное отражение, но сегодня, в такой день, посреди заброшенного поля, он посмотрел бы на себя с гордостью. И не исключено, даже мысленно расстался бы наконец со своим идиотским прозвищем. Все звали его Ползунок. И лишь совсем немногие, практически единицы, знали его настоящее имя, имя, которым его называли в те времена, когда и его любили, и сам он кого-то любил. До тех пор… впрочем, теперь это не имеет значения.

Поясница заныла сильнее, начали болеть ягодицы и бедра. Стараясь не обращать внимания на боль, он переоделся, а грязную одежду, скомкав, тоже бросил в яму. Накатило сладостное чувство свершившейся мести. Да, есть еще одна мелкая проблема — но чуть позже он ее решит. А свою задачу выполнил безупречно. Дело за остальными членами группы. Он вытащил зажигалку, наклонился и поджег дрова. Сухое дерево, облитое керосином, вспыхнуло с такой силой, что языки пламени едва не лизнули его лицо. Он попятился. Огонь вызывал в нем какой-то нутряной страх, а потому он не стал задерживаться и пошел прочь.

Первая молния полоснула в вечернем сумраке. Гроза надвигалась быстрее, чем он ожидал. Слева, со стороны оврага, где поросшая лесом равнина уходила по склону к озеру, ползли черные тучи: словно земля разверзлась и выпустила все темные силы ада. Сверкнула еще одна молния, и внезапно полил дождь. Крупные, сильные капли, точно тысячи острых стрел, впивались в землю, разбрасывая кусочки почвы по иссушенному жнивью. Мощь, месть, справедливость.

На мгновение он озабоченно поглядел на пламя, но дождь не смог его затушить — лишь немного сдерживал. И тогда он повернулся, не оборачиваясь, направился к лесу и вскоре растворился в кромешной темноте.

В понедельник утром на город опустился туман, плотный, словно белое шерстяное одеяло. Видимость была не больше метра, и двое детей, шедшие через школьный двор, двигались почти наугад. Мальчик, сжимавший в руках рюкзак, держался немного позади девочки. Внезапно он остановился:

— Не бросай меня.

Девочка тоже остановилась. Туман оседал у нее в волосах мелкими капельками, которые стекали на лоб, и она смахнула их. Мальчик, пыхтя, пытался надеть рюкзак на плечо. Он сердито выругался на турецком, хотя на этом языке говорил редко, а в разговорах с сестрой — практически никогда. Девочка подошла к нему, но помогать не стала, ожидая, пока он справится сам. Наконец у него это получилось, и она взяла брата за руку. Мир вокруг казался залитым молоком.

— Видишь теперь, что ты натворил?

— А что я такого натворил?

Он сильнее сжал ее руку, в голосе зазвучали слезы.

— Неважно. Тебе все равно не понять.

Она наугад выбрала направление, сделала несколько шагов и остановилась. Мальчик прижался к ней.

— Мы пропали?

— Дурак!

— У мамы было светло.

— Здесь тоже скоро будет светло.

— А что означает пропáсть?

Она не ответила, но говорила себе, что бояться нечего, что школьный двор не так уж велик и им просто следует идти дальше.

— Нам нельзя общаться с незнакомцами. Что бы ни случилось — нельзя, верно? — сказал мальчик дрожащим голосом, пока сестра тащила его за собой. Наконец слева она заметила слабый отсвет: вот и окна школы.

Когда они добрались до главного входа, мальчик отпустил руку сестры и весело вбежал в здание, даже не вспомнив, что совсем недавно готов был заплакать.

Вскоре они встретились в коридоре перед спортзалом. Девочка сидела на скамейке и что-то читала, а брат подбежал к ней с мячом в руках.

— Может, в футболянку сгоняем? Ты ведь здорово играешь.

— Ты одежду повесил как следует? Ранец аккуратно положил?

Вытаращив глаза (ему казалось, что так она ему скорее поверит), он кивнул.

— Пойди и сделай все как надо.

Он повиновался без возражений, однако вскоре появился вновь.

— Ну пошли сыграем!

— Дай дочитать. Начинай, а я сейчас приду.

Брат скептически посмотрел на книгу — уж слишком она была толстая.

— Ты правда скоро придешь?

— Правда. Четыре страницы осталось. Иди поиграй сам с собой — я скоро.

Мальчик исчез в зале. Вскоре послышались удары по мячу, а девочка снова погрузилась в книгу. Она так увлеклась, что не сразу услышала, как брат зовет ее.

— Здесь негде играть! — крикнул он из зала.

Девочка вздохнула.

— Почему это?

— Тут люди висят.

— Так играй между ними.

Мальчик появился в дверях, подошел к сестре и, вздохнув, сел рядом.

— Мне не нравятся эти люди.

Девочка принюхалась.

— Ты что, навонял?

— Нет, мне просто не нравятся мертвецы. Их порезали.

Она раздраженно встала и подошла к двери спортзала, мальчик плелся за ней.

Пять человек были подвешены к веревкам, привязанным к балкам на потолке. Трупы были обнажены и обращены лицом к ней.

— Вот гадость, правда?

— Еще какая!

Девочка обняла брата, уводя его за порог.

— Ну когда мы наконец сыграем?

— Не сейчас. Надо найти кого-нибудь из взрослых.

Главный инспектор уголовной полиции Конрад Симонсен наслаждался отпуском. Он сидел на террасе размером и открывавшимся видом смахивавшей на смотровую площадку, курил четвертую за утро сигарету, пил такую же по счету чашку кофе, разглядывал сквозь громадные окна проплывающие по небу перистые облака и ни о чем не думал.

Молодая женщина, стройная, спортивного вида, вошла в комнату так тихо, что он не услышал ее шагов и вздрогнул, когда она заговорила:

— Ну и ну, пап. Ты хотя бы чуть-чуть проветрил.

Сигаретный дым плавал по террасе сизыми клубами. Дочь Симонсена открыла двери настежь, и сильный бриз, пахнущий морем, ворвался в комнату и растрепал ее светлые кудри. Подождав немного, она прикрыла дверь, оставив небольшую щель, и устроилась в кресле, не смущаясь тем, что газета, которая была заткнута за пояс ее спортивных штанов, оказалась безнадежно измятой.

— Доброе утро! Ты вроде собиралась на пробежку и в торговый центр.

— Утро! Да на дворе день давно, соня. Не так уж далеко до этого твоего центра.

Он жадно посмотрел на газету:

— Это мне?

Она ответила иронически, но не зло:

— И спасибо, милая дочурка, что сварила мне кофе!

— И спасибо, милая Анна Мия, что сварила мне кофе.

Она вытащила из-за пояса газету, но тут обратила внимание на пепельницу, и по ее суровому взгляду он понял, что сейчас воспоследует. Она произнесла — сурово, точно прокурор, и с родным для нее борнхольмским акцентом.

— Четыре — че-ты-ре! — сигареты до завтрака! Отец…

— Анна Мия, у меня отпуск, могу я себе позволить…

— Нет. Ты слишком много куришь, да и выпиваешь изрядно, и питаешься неправильно.

Инспектор смутился:

— Я почти не курю на работе, только немного по вечерам, отпуск — это исключение.

— Врешь ты все.

Он не знал что ответить и покосился на газету, которая вдруг оказалась так далеко от него. К его огорчению, она продолжила еще более холодно:

— Ты ведь прекрасно знаешь, что задолжал мне пятнадцать лет…

Эти слова снова обожгли его душу, разбудили задремавшее было чувство вины. Три года назад, ясным майским вечером, Анна Мия возникла на пороге его дома, объяснив, что приехала на неделю в Копенгаген и что было бы наиболее и практично и дешево, если бы она остановилась у него. И сказала это так просто, словно и не было тех пятнадцати лет… Так она заполонила его квартиру и его жизнь — незнакомая шестнадцатилетняя девушка, милая, славная, живая… его дочь.

Возражать сейчас было бы нелепо. Инспектор виновато улыбался, не зная что сказать. Просить прощения — глупо; обещать измениться и вести здоровый образ жизни — неправда. Но дочь внезапно произнесла совсем другим тоном:

— Вернемся к этому в другой раз. Слушай, ты уже обжился в этих хоромах? Нехилое бунгало Натали отгрохала!

Эта тема тоже была взрывоопасной, пусть даже лично к нему имела не такое близкое отношение. И если бы он не знал свою дочь, то заподозрил бы, что она нарочно затеяла этот разговор именно сейчас. Но она не такая, это скорее его недостаток — любую беседу превращать в спор, выискивать правых и виноватых. Дурацкая привычка, приклеившаяся к нему после стольких проведенных им допросов. Он постарался взять себя в руки.

— Да, здесь замечательно.

— Так что ж ты тогда позавчера дулся, когда мы сюда приехали?

— Графиня моя подчиненная, ну и обстановка меня немного ошеломила.

— Ты же прекрасно знал, что это ее дом.

— Да-да, милая моя девочка, я это знал, но, видит Бог, и предположить не мог такой роскоши! Риелторы, поди, слюной истекают, представляя, какую кругленькую сумму можно выручить за ее аренду. А мы снимаем ее за гроши. Это неэтично и наверняка незаконно.

— Перестань называть меня девочкой! У Натали все равно денег куры не клюют, так что расслабься.

— Помимо всего прочего, холодильники забиты так, будто мы сюда атомную зиму пережидать приехали.

— Всю атомную зиму мы здесь не проживем — всего-то четырнадцать дней, но ты бы поостерегся переедать. Тебе не повредит немножко растрясти свои внутренние запасы.

— Не курить, не пить — теперь еще и не есть. А жить-то как?

Она лукаво прищурилась.

— Ты в курсе, что плитки на террасе — это вручную разрисованные итальянские клинкеры, а мрамор в вестибюле — из Эланда?

— А тебе откуда это известно?

— От Натали, разумеется.

Никто другой не называл Графиню Натали, и сейчас ее имя прозвучало странно. Да, конечно, ее от рождения зовут Натали фон Росен, но все называют ее Графиней, в том числе и она сама.

— Ты что, раньше здесь бывала?

— Ну да, бывала.

— Час от часу не легче!

— Тогда тебе наверняка станет сейчас еще тяжелее: дело в том, что я привезла тебе подарок.

— Подарок? От кого?

— От Натали. Но я решила, что лучше передать тебе его не сразу, а через пару дней.

Смущенное выражение его лица не было напускным.

— Вот что, отец, ты в некоторые моменты просто тупишь. А тут большого ума не надо, чтобы все понять, и если ты меня спросишь, то я отвечу, что она просто-напросто без ума от тебя, и если бы ты хоть чуточку собой занялся, да еще сбросил пятнадцать — двадцать кило…

Не договорив, она спрыгнула с кресла и исчезла в дверях; дом наполнили звуки быстрых, легких шлепков босых ног о зачищенную добела померанскую сосну.

Вернулась она спустя несколько минут, и в руках у нее был небольшой сверток.

Подарок Графини оказался потрясающим.

Анна Мия, словно канарейка на жердочку, уселась на подлокотник и пожирала глазами отца, пока тот снимал упаковку. «Mein system» Арона Нимцовича[1] — оригинальное издание 1925 года, да еще с надписью самого мастера — это действительно драгоценность, реликвия. Конрад Симонсен задыхался от восторга. Тем временем Анне Мие удалось через его плечо прочитать, что написано на сопроводительной карточке.

— «Спасибо за помощь»? О чем это она?

Он быстро перевернул карточку, но было уже слишком поздно.

— Ты что, совсем невоспитанная? Нельзя, черт побери, нельзя читать чужие письма!

— А я все равно читаю. Так чем же ты ей помог?

— Тебя это не касается.

Какое-то время они сидели молча: он — в кресле, она, обиженно нахохлившись, — на подлокотнике.

— Насколько хорошо вы друг друга знаете? — спросил он наконец.

— Кто? Мы с Натали?

— Ну да, разумеется.

— Тебя это не касается.

Вот так они и поквитались.

Немного погодя она оттаяла:

— Вообще-то не так уж хорошо я ее знаю. И мы не плетем против тебя заговор. Во всяком случае, ничего особенного не придумываем… а то, что я здесь раньше бывала, чистой воды случайность. Мы встретились прошлым летом в Скагене[2], и она пригласила меня на обед. Но я прекрасно знаю, когда ты ей помог, — во время ее развода. Разве не так?

Он помедлил с ответом.

— Да, мы с ней тогда немного поговорили.

Она нежно провела рукой по его волосам, от виска до шеи.

— По-моему, ты честно заслужил эту книгу, отец. Так что сделай мне одолжение и в кои то веки раз не заводи разговор о цене. Натали и в голову не придет потребовать что-нибудь за свой подарок. Она не такая, и тебе это отлично известно.

— Да, она не такая. Но это дело принципа.

— А может, это твои принципы не такие?

Она поднялась и подошла к окну, а он тем временем осторожно, благоговейно листал свою книгу.

— Я приму ванну, а ты пока придумай, чем нам сегодня заняться.

— Да-да, превосходно.

Ей пришлось окликнуть его дважды, и только тогда он встал и подошел к ней, не заметив, что настроение у нее вновь переменилось.

— У тебя мобильник включен?

— Нет. Мы же условились отгородиться от внешнего мира. Разве ты не помнишь?

Он поднялся, бросив последний, долгий взгляд на диаграмму в книге, подошел к окну и задумчиво окинул взглядом пейзаж, состоявший из холмов со скалистыми вкраплениями, ослепительно-белых на солнечной стороне и мрачно-серых в тени. Холмы заросли шиповником и песчанкой. За ними лежало Северное море, окутанное голубоватой дымкой, отмеченное белыми барашками волн. Над ним тянулась стая диких гусей. Внезапно инспектор почувствовал, как Анна Мия обняла его и уткнулась головой ему в спину. Ощущение неловкости заставило его замереть, будто ее молодость была для него каким-то табу. Через несколько длившихся целую вечность секунд она вдруг тихо произнесла:

— К тебе едут, отец.

И только тогда он увидел это. Отвратительное, чужое здесь существо, петляя, ползло по проложенной среди холмов извилистой дороге — полицейский автомобиль.