Читаем Зверь онлайн бесплатно
Вера, твердая, как дамасская сталь, дала трещину. Он собрался убивать демона, порождение Сатаны, но перед ним было замученное равнодушием Господа дитя, запертое в клетке из когтей и клыков. Рука его, державшая меч, дрогнула. Праведный гнев, что питал его секунду назад, иссяк, оставив после себя тошнотворную пустоту.
Удар, который он нанес, был уже не актом веры, а актом милосердия. Холодным, выверенным, безжалостным движением, чтобы прекратить страдания. Это был не карающий меч Господень, а лезвие палача, дарующего избавление.
Длинный меч вошел зверю в грудь, чуть левее центра, с отвратительным чавкающим звуком. Он пробил шкуру, мышцы, сломал ребра и вонзился прямо в сердце.
И когда зверь рухнул, начав на глазах у всех обратное, жуткое превращение, Мешко почувствовал, как вместе с ним рухнуло что-то внутри него самого. Вся его праведность, вся уверенность в своей правоте, весь смысл его войны во имя Господа, всё это в один миг рассыпалось пеплом. Он не совершил подвиг. Он совершил нечто греховное и ужасное, будто убил беззащитного пленного, молящего о пощаде. Он был не победителем. Он был палачом.
На грязном полу лежал мёртвый, нагой юнец, худой, как недоеденный жаворонок. Его тело было распорото страшной раной, а на лице застыло выражение ужаса и, впервые, облегчения.
И впервые в жизни вера показалась Мешко горьким пеплом на языке.
В наступившей тишине слышался лишь плач раненого Павла и сиплое дыхание Войцеха.
Старуха, всё это время стоявшая, будто коряга, медленно опустилась на колени к телу внука. Она не рыдала. Горе её было слишком густым для слёз. Дряблой рукой она гладила спутанные волосы мальца. Губы шептали что-то, словно молитву, но то была не молитва. Потом подняла голову. Взгляд её вонзился в Мешко. Два угля, два ножа, два гвоздя в сердце.
Она не закричала. Она прошипела, будто гадюка из хвороста:
— Убийца… Ты убил не зверя. Ты убил дитя. Моё дитя!
Мешко стоял, тяжело дыша. С меча на пол капала кровь. Кровь чудовища. Кровь мальчика.
— Он был одержим… — пробормотал он, будто оправдывался. — Порождение дьявола.
— Одержим? — старуха сплюнула в пыль. — Болен он был! Проклят! А ты… пришёл, как пёс с чужого двора, и принёс смерть. Лес видел! Земля слышала! За кровь моей крови, да будет твой путь чёрной тропой, а твоя вера, пеплом в глотке! Да придёт за тобой тот же, что пришёл за ним… в ночь полной луны!
Слова её вонзались в уши, как ржавые гвозди.
— Ведьма! — взвизгнул Павел, прижимая кровоточащую рану на плече. — Она проклинает тебя, пан!
Мешко не слушал. Да и зачем? Слова старухи были не более чем колючим эхом, вторящим приговору, который он уже давно вынес сам себе. Огонь. Очищение. Ложь, мерзкая, тухлая, как свиное брюхо под солнцем. Он опустил меч, и с него всё ещё скатывались густые капли крови мальчишки.
— Уходим, — сказал он чужим, надломленным голосом.
— Но, пан… она…
— Уходим! — рявкнул Мешко, и даже Войцех вздрогнул, словно от удара батогом.
Только силы в его голосе не было, одна лишь усталость, тягучая и безысходная, как затхлый запах мёртвого костёла.
Старуха всё так же качалась над телом внука. Её шёпот, вязкий, как плесень, лип к ним, пока они отступали. И с этим шёпотом они вышли из осквернённой часовни под небо, почерневшее, словно залитое дегтем.
И тут небеса разразились. Молния хлестнула прямо в прогнившую крышу часовни. Балки вспыхнули сразу, будто не дерево, а порох. Пламя жадно вцепилось в стены, ревя, как псы, что чуяли мясо.
Мешко оглянулся. В дверях, теперь горящих, он увидел её. Старуха стояла над телом внука, руки раскинуты, словно хотела заслонить его от самого Господа. Не кричала. Не молила. Лишь смотрела на Мешко сквозь стену огня. В её глазах, боль, такая, что сам ад бы захлебнулся. И это было последним, что он увидел, прежде чем своды рухнули, похоронив её под горящим деревом.
Они уезжали молча. Павел стонал, Войцех крестился так часто, будто надеялся стереть крест в мозоли. Мешко же внутри ощущал только пустоту. Сухую, вязкую, липкую пустоту.
«Господи… — шепнул он про себя. Ты же Всемилостивый? Всемогущий? Почему же тогда мне? Почему я? Неужто мало на свете рук, чтобы держать меч, что рубит невинных? Ты избрал меня? Ради чего? Чтобы сделать из меня палача для мальчишки? Для старухи? Для самого себя? Неужели Ты сам любуешься, как я гнию изнутри? Где же Твоё милосердие, Господи? Или Ты смеёшься? Ты смеёшься надо мной, Бог мой?»
Он пытался отвлечься. Агнешка. Её смех, звонкий, скабрёзный, пахнущий вином и грехом. Её груди, белые, как молоко, её волосы, блестящие в свечном свете. Но вместо неё снова и снова всплывали глаза, жёлтые, немые, полные усталости. В них не было ярости. В них было одно только молчаливое прошение: убей.
И Мешко убил. И этим убил себя.
«Да обратится твоя вера в пепел во рту твоём!»
Мешко сглотнул. И вправду, во рту у него была зола.
Над лесом поднимался дым. Черный, жирный, как смола. И рыцарь понял: этой ночью он не победил зло. Он стал злом. Пламенем, что жрёт всех подряд.
