Читаем Зов Арктики онлайн бесплатно

Эта книга — о замечательном человеке, академике и путешественнике Отто Юльевиче Шмидте.

Эта книга — о походе ледокола «Сибиряков», который первым в мире прошел весь Северный морской путь за одну навигацию.

Эта книга — о тех, кто четыреста лет мечтал прорваться сквозь полярные льды, уходил в неизвестность, погибал, но помогал идущим за ними приблизить мечту.

25 июня 1932 года в 2 часа дня профессор Отто Юльевич Шмидт вышел из дверей здания, где помещалась редакция Большой Советской Энциклопедии.

Он взглянул на чистое высокое небо, вдохнул летний нагретый воздух, улыбнулся, провел рукой по роскошной своей бороде и широкими быстрыми шагами направился к остановке трамвая.

В ту же минуту от стены дома напротив отделился молодой человек и пошел следом за ним, иногда даже обгоняя и внимательно вглядываясь в лицо профессора. В руках у молодого человека был огромный блокнот, какие носят художники.

Профессор был углублен в свои мысли и преследователя не замечал.

Кто-то, шедший навстречу, внезапно остановился, радостно раскинул руки, окликнул профессора, и они проговорили несколько минут.

Молодой человек в это время, выхватив карандаш и раскрыв блокнот, лихорадочно рисовал в нем, продолжая часто поглядывать на бородатого профессора.

Шмидт пошел дальше, и молодой человек, запахнув блокнот, опять последовал за ним.

Трамвай приблизился к остановке. Профессор вскочил в вагон. В середине были свободные места.

Вагон раскачивался. Профессор, сидя, записывал что-то в маленькую записную книжицу, а молодой человек стоял на площадке у окна, раскрыв блокнот. Его толкали, но он продолжал рисовать.

Несколько раз профессор неодобрительно посматривал в его сторону. Потом он вдруг поднялся и выпрыгнул из трамвая в тот момент, когда трамвай отходил от остановки.

Пока художник закрыл блокнот и собрался выпрыгнуть, профессора на улице уже нигде не было видно.

На следующее утро тот же молодой человек был первым посетителем в кабинете главного редактора Большой Советской Энциклопедии. Он пришел даже раньше секретаря, даже раньше главного редактора. В руках он держал тот же огромный блокнот.

В приемной старушка уборщица выметала пыль.

— Тебе к самому Отто Юльевичу? — спросила старушка.

— К самому. Он сегодня будет?

— Это тебе лучше знать, если он тебя вызвал. Отто Юльевич, он ведь многими делами управляет. И каждое дело — государственное. Ты не пугайся, — продолжала старушка, по-прежнему сметая с чистых подоконников. — Отто Юльевич зря ругать не станет. Если не виноватый, он сразу разберется. Или ты по северным делам?

— По северным, — ответил молодой человек.

Шмидт вошел в кабинет внезапно.

— Отто Юльевич, я к вам, — засуетился молодой человек. Блокнот чуть не выпал у него из рук. — Я — художник-карикатурист Петр Решетов. И… Вот ваш портрет.

Профессор на секунду удивился, но портрет взял и внимательно стал рассматривать.

— Это не карикатура, это даже не шарж… Это самый обычный парадный портрет, — сказал он с недоумением.

— Возьмите меня на «Сибиряков», Отто Юльевич, я вас очень прошу, — сказал вдруг художник дрожащим от волнения голосом.

— На «Сибиряков»?! — профессор улыбнулся. — Вон вы какой, оказывается.

— Отто Юльевич, я комсомолец. Я любую работу готов исполнять. Только возьмите в Арктику!

— Комсомолец — это хорошо. Но придется вам подождать до будущего года. Состав экспедиции на «Сибирякове» укомплектован месяца два назад. И художником не могу вас взять. У нас есть уже один художник.

— Отто Юльевич, меня знает ваш секретарь экспедиции — Муханов. Я любую работу готов делать. Ведь лучшие годы зря уходят, Отто Юльевич!

Профессор снова улыбнулся.

— Лучшие годы у вас будут всегда при себе.

— Ну возьмите хоть портрет на память. Я его вчера сделал на улице и в трамвае.

— Так это вы? Вчерашний? А я вас сразу не узнал. Портрет возьму, спасибо. А вас на «Сибиряков» взять не могу. До свидания.

В приемной уже дожидались очереди трое крепких мужчин.

— Вы по какому вопросу, товарищ? — спрашивал их секретарь.

— По личному. Нам бы в плавание записаться, на «Сибиряков».

Как я хотел на «Сибиряков» к Отто Юльевичу Шмидту!

Сколько раз я представлял себя рядом с ним на палубе. Знаменитый математик и путешественник и я — мы вместе впервые в мире пройдем весь Великий северный морской путь за одно лето, за одну навигацию.

Только теперь уже не мы, а — они. Они-то пройдут, я знаю. У них — Шмидт. У них капитан Воронин. Везучие люди. А я невезучий. Я останусь в Москве и будут читать в газетах про их плавание. Буду радио слушать каждое утро…

А все оттого, что мой план не удался.

— Попробуй поразить Шмидта, удивить чем-то сразу, — сказал мне мой знакомый, секретарь экспедиции Муханов. — К нему ведь по сто человек в день обивают пороги, и все просятся на «Сибиряков». А там — команда, плюс ученые и остальные — всего семьдесят. Свободных мест нет, ты учти.

И я учел.

С утра я ждал у дома напротив издательства, подстерегал его выход.

Я никогда не видел его в жизни, но газеты, журналы — сколько портретов печатали. Я изучил по портретам его лицо, каждый миллиметр, выражение глаз.

Конечно, если хочешь рисовать портрет, надо увидеть человека по-своему, а не так, как сотня фотографов до тебя. Художник, если он себя уважает, должен быть самостоятельным, н$ поддаваться тому, что делают другие рядом, иметь собственный глаз, свое отношение к натура. Это знает каждый.

Я слышал, что Отто Юльевич хорошо разбирается в искусстве, и мне было важно показать ему настоящую работу.

Я ждал у дома напротив весь день. Несколько раз мимо меня проходили милиционеры и подозрительно оглядывали.

Наконец вышел он!

Я шел за ним по улице, на ходу набрасывая портрет. Мне повезло — он сел в трамвай.

Вечером дома я сделал несколько вариантов. Выбрал лучший.

И вот поражение.

А я ведь уже представлял, как рисую акварелью северные пейзажи, небо и льдины.

Ничего, еще не все потеряно. Я упрямый. Я поеду в Архангельск. Возьму сухари, воду, краски, бумагу, проберусь на ледокол, спрячусь в трюме, а когда будем среди льдов — вылезу.

Куда вы меня теперь ссадите? К белым медведям?

Долгое время Отто Юльевич даже не был уверен, состоится ли сама экспедиция. Неуверенностью своей он ни с кем не делился. Старался казаться спокойным, бодрым.

Но преграды возникали одна за другой.

Сначала ему просто говорили, что плавание в одну навигацию — утопия, прожектерство. Он погубит людей и ледокол.

— Ледокола вам для этого не дадим, — отвечало ему зимой крупное морское начальство.

Но он бился, доказывал. Написал специальный доклад в правительство.

Ледокол дали.

Только разве это был ледокол!

Пароход ледокольного типа «Сибиряков», слабее «Седова». А даже «Седов», на котором он плавал два года, не всегда справлялся с многолетними льдами.

Теперь надо было успеть подготовить экспедицию.

Знаменитые полярные исследователи готовились по два-три года.

У него было для этого несколько месяцев.

В одном городе надо было заказать ранние овощи из нового урожая. В другом — консервы. В третьем — теплую специальную одежду. В четвертом — бензин и керосин. В пятом — бочки для бензина и керосина. А еще научное снаряжение, взрывчатку и тысячи разных вещей. Ледокол снаряжала вся страна.

Но и ледокол не был готов. Все последние годы он годил на «зверобойку», на промыслы морского зверя. Его трюмы загружались ворванью и тюленьими шкурами. И лишь небольшое помещение было отведено команде. За оставшуюся весну надо было построить в трюме каюты с необходимыми удобствами.

Даже капитана у него пока еще не было. Потому что капитан Воронин не хотел уходить со своего родного «Седова» на незнакомый и малосильный ледокол. А без Воронина плавание невозможно. Потому что Воронин — это гордость Арктики. Воронин — лучший полярный капитан.

Отто Юльевич слал ему телеграммы, уговаривал.

А сколько еще надо было слать ^телеграмм в разные города, просить и-требовать поторопиться. Во всех телеграммах были эти слова: «ускорить», «быстрее». Полярное лето короткое. Опоздаешь на неделю — с отплытием — застрянешь во льдах. И тогда все мечты и планы — пройти за одну навигацию из Архангельска в Тихий океан — рухнут.

Через двадцать дней, 21 июня, в одиннадцать тридцать я сел в поезд вместе с экспедицией.

Вещей у меня с собой было мало, зато чемодан бумаги, краски, карандаши.

На перроне стояли большие тяжелые чемоданы и ящики.

Я сразу стал помогать затаскивать эти ящики в вагон.

— Только не уроните! — предупреждал меня довольно крепкий человек.

И я не ронял. Я легко перекидывал вещи с плеча на руки и аккуратно ставил под лавки.

Это я старался показать, как мне легко, на самом-то деле под конец устал еще как.

— Вы тоже член экспедиции, юноша? — Он посмотрел на меня добрым, но пристальным взглядом.

Я хотел сказать: «А как же». Но испугался и только ответил:

— Да, вместе с вами еду.

— Тогда давайте знакомиться. Я — Шнейдеров, кинорежиссер. А это мои друзья — Трояновский и Купер.

Еще бы я не знал Шнейдерова!

Его фильмы о Памире и Средней Азии я смотрел по многу раз.

Нас было больше десяти человек. Кроме кино, еще ехала наука. Был даже подрывник по фамилии Малер. Люди везли с собой всяческое оборудование, и оно занимало все купе.

Сейчас мне даже трудно представить, как это я мог за пять минут познакомиться со всеми, стал громко шутить и хохотать, бегать за пивом на станциях, брать в газету горячую картошку у теток, подходящих к поезду. А тогда все это было просто, получалось само собой. Подрывника Малера, например, я уже сразу назвал товарищем Динамитом. И он ничего, отозвался.

В Северной России стояла жара. Поезд шел прогретый насквозь. Я высовывал руку в окно, и в ладонь мне бил теплый упругий ветер.

В первый же вечер мы в своей половине вагона дружно пели, я подыгрывал на гитаре, а Коля Чачба плясал лезгинку. Вагон качало, но Коля держался крепко.

— А хорошая у нас компания, — сказал Динамит, то есть подрывник Малер.

— Еще бы, — ответил я.

А про себя подумал: лишь бы Отто Юльевич взял на корабль!

Все должно было решиться в Архангельске. Там я хотел попроситься еще раз.

— Архангельск скоро! — закричал через день Муханов. — Смотрите — Двина!

Такой широкой реки я еще не видел. Поезд шел близко от воды, над водой стояла легкая дымка, и сквозь нее был едва виден другой берег.

В вагоне стояла по-прежнему духота, несмотря на открытые окна. А там, в реке, плескались купальщики.

Скоро поезд замедлил ход и остановился у маленького деревянного вокзала.

— Времянка, — сказал опытный Муханов. — Скоро новый отгрохают.

Вокруг вокзала тянулись, переплетались рельсы.

— А ведь город там, на том берегу. И нам надо туда же.

Мы стали выгружать вещи, но тут подбежали «добры молодцы» — носильщики, подхватили ящики, чемоданы и поволокли к пристани.

На тот берег ходил специальный пароход. Только он был полон народу.

— Подождем другой рейс, — предложил Муханов.

И в это время к пристани, круто развернувшись, подошел большой катер.

— «Гром», — прочитал Шнейдеров название. — Подбросили бы на таком нас.

С катера соскочил человек в морской фуражке, подошел к нам и спросил:

— Сибиряковцы?

— Так точно, — ответил Муханов.

— Муханов с вами?

— Я и есть Муханов.

— Пошли на катер. Отто Юльевич прислал за вами.

— Получили-таки мою телеграмму, а я беспокоился — не дойдет, — радовался Муханов, пока мы перетаскивали вещи.

Я шел с двумя большими ящиками на ремне через плечо и громко кричал:

— Посторонись!

На пути попалась тетка с визжащим поросенком в мешке.

Она сначала шарахнулась от моего крика, а потом вдруг запросила:

— Меня-то возьмите с собой на тот берег.

— Мы не на берег, тетя, мы на «Сибиряков».

— Сибиряковцы! — тетка даже мешок с поросенком поставила на землю. — Счастливо вам, ребята. На такое дело решились! Счастливо вам!

По реке плыли моторки. «Старички» — колесные пароходы — тянули плоты.

Наш катер шел быстро. Несколько раз он вилял из стороны в сторону, отворачивал от плывущих одиноких бревен.

«Сибиряков» стоял у плавучего дока.

На вид ледокол был староватый — сразу понятно. Весь черный, с одной продымленной трубой.

— Муханов, привет! — крикнули с палубы, когда мы подруливали к борту.

В узкой каюте Отто Юльевича было открыто окно.

Иногда в каюту врывался влажный, прохладный ветер с Двины, ворошил на столе бумаги. Снизу доносился равномерный плеск воды, громкие разговоры, гудки пароходов.

До отплытия оставалось два дня. Так считали все, потому что все давно знали: отплытие — двадцать пятого июля.

И лишь Отто Юльевич понимал, что через два дня корабль не уйдет.

Только что завхоз Малашенко принес очередную неприятную новость. Свежие овощи, заказанные для ледокола в Грузии, железнодорожники отправили неделю назад. Их ждали с часу на час. Теперь их можно не ждать. Вместо Архангельска овощи направили в Астрахань.

Не хватало сорока металлических бочек для керосина.

Самолет, который должен помогать ледоколу в разведке льдов, для которого было заготовлено место на палубе, не подавал вестей. Застрял он где-то в Ленинграде и, видимо, ремонтировался.

Ледокол «Русанов», с которым «Сибиряков» должен был идти до Северной Земли, и вовсе не готов к отплытию.

Это было только первое, второе и третье препятствие. А было еще четвертое, пятое, десятое и двадцатое…