Читаем Зорге онлайн бесплатно
Ошибочно было бы представлять Одзаки Хоцуми кабинетным работником, книжным червем, который втихомолку копировал секретные документы. Несмотря на то что репортер из Одзаки оказался не слишком удачливым, он умел ладить с людьми, легко входил в контакт и умел не добывать, а получать нужные сведения. Этот его талант даже стал поводом для рождения легенды о якобы существовавших «девяти заповедях разведчика Одзаки», впервые приведенных генералом Уиллоуби в его книге «Шанхайский заговор». Сегодня нет возможности судить о том, насколько правдив был американский разведчик, публикуя эти «заповеди», но очень похоже, что это скорее творческое переосмысление протоколов допросов Одзаки, чем его прямая речь. Арестованный журналист действительно говорил о методах добычи секретной информации, но сводил их к самой простой и самой трудно реализуемой формуле. Как и Зорге, он мог сказать: «Моя деятельность характеризуется полным отсутствием специального метода», а некоторые пассажи почти дословно повторяли речь «мистера Джонсона»: «В условиях политической напряженной обстановки… установление общего направления развития является более важным, чем точное выяснение того, что было сказано или что было решено. Единственная важная информация, которую я надеялся получить заранее, – это точное время возможного нападения Японии на Россию»[618]. Неудивительно, что Зорге и Одзаки так хорошо понимали друг друга…
То, что Одзаки работал последнее время в ЮМЖД, отразилось и на ходе следствия по его делу. Документы, полученные из Мантэцу, были выделены в отдельную папку. Из пятидесяти двух сообщений их набралось 21 – материалов, переданных «Отто» Зорге и составлявших, по мнению суда, государственную и военную тайны. Однако любые упоминания о ЮМЖД, за исключением того факта, что там работал Одзаки, а также выражения «важные сферы» и «политические фигуры, занимавшие важное положение», были исключены из текста публичного сообщения о деле Зорге по требованию Верховного суда Японии[619] – шпиона такого масштаба в Японии не ловили ни до, ни после «инцидента Зорге». На суде ему было предъявлено обвинение в том, что он информировал главу советской разведывательной сети о следующих основных вопросах:
состояние реформаторского движения в стране после «событий 15 мая» (военно-фашистский путч в Токио в 1932 году);
оценка значения «событий 26 февраля»;
обстоятельства военного японо-китайского конфликта в июле 1937 года;
причина назначения на пост министра иностранных дел генерала Угаки в мае 1937 года, то же самое в отношении назначения на пост военного министра генерала Итагаки в июне того же года;
японо-английские переговоры в июне – июле 1939 года;
образование кабинета Абэ и позиция Японии в отношении войны в Европе (сентябрь 1939 года);
обстоятельства образования кабинета Ёнаи и его характер (январь 1940 года), то же самое в отношении образования второго кабинета Коноэ (июль 1940-го) и возможность заключения этим правительством японо-германского военного союза;
планы принца Коноэ в отношении образования так называемой новой политической структуры; миссия Мацуока в Европу весной 1941 года;
информация о тенденциях в правящем лагере Японии в отношении Советского Союза после нападения на него гитлеровской Германии[620].
Находясь под следствием вплоть до 8 мая 1942 года, он продолжал писать жене Эйко, чувствуя угрызения совести за муки, через которые придется пройти семье предателя, каким он выглядел в глазах большинства японцев, и пытаясь найти ответ на один простой вопрос – ради чего он все это делал: «Окруженный справедливостью и милосердием, добротой и любовью… я почувствовал, что я что-то упустил, не обратил внимания на серьезную ошибку в обосновании своих поступков. Поначалу сама мысль о такой возможности была мучительна… Я виновато чувствовал, что утратил веру…»
Хорошо заметно, что в эти минуты Одзаки уже меньше думал о грядущей победе мирового коммунизма. Будущее престарелого отца, жены, маленькой дочки занимало воображение мечтателя куда больше, чем судьбы всего мира: «Моя любовь к семье вновь проявила себя, как неожиданно мощная сила… Поначалу читать письма жены было для меня так болезненно, что я не мог даже взглянуть на фотографию моего ребенка. Иногда я рыдал, а иногда обида переполняла меня, и я думал, насколько все было бы проще, не будь у меня семьи… Профессиональные революционеры не должны иметь семьи… Мысли о будущем моего отца, о котором я обычно так мало думал, также угнетающе действовали на меня… Я рисовал его образ в своем воображении – вот он стоит ко мне спиной, склонившись с тревогой и печалью»[621].
