Читаем Золотой жук онлайн бесплатно

Несколько лет тому назад, я познакомился с Вильямом Леграном, происходившим от одной древней фамилии французских протестантов, которая поселилась в Новом Орлеане. Наши отношения скоро сделались дружескими. Легран, имевший прежде значительное состояние, разорился от разных несчастных обстоятельств, оставил город, где жили его предки, и поселился на острове Селливане, около Чарльстона, в южной Каролине.

Этот остров – не что иное, как куча морского песку; он имеет в длину около 3 миль, а в ширину – нигде не более ? мили, отделяясь от материка едва приметным ручьем, пролагающим себе дорогу чрез ил и весьма похожим на болотистые каналы, посещаемые лысухами, или водяными курами. Растения, как можно себе представить, встречаются здесь редко или, по крайней мере, довольно мелки. Больших дерев здесь вовсе не видно; впрочем, болотистые пальмы растут на западном краю острова, там, где находится крепость Маультри. Недалеко оттуда, несколько бедных хижин заняты бывают летом горожанами, которые оставляют на это время город Чарльстон во власть лихорадкам и пыли. Исключая этого западного края и самого берега, который тянется около моря в виде беловатой, известковой каймы, – весь остров покрыт миртовыми кустами: эти кусты достигают здесь часто от 15 до 20 футов высоты и образуют густую зеленую рощу, наполняющую воздух своим бальзамическим запахом.

В самой отдаленной и густой части этой рощи, недалеко от восточного края острова, Легран построил маленький домик, в котором он и жил в то время, когда случайная встреча, как я уже сказал, свела меня с ним. Я нашел в нем человека образованного, одаренного редкими способностями, но склонного к мизантропии и подверженного припадкам то восторженности, то ипохондрии. У него было много книг, но читал он мало. Он больше любил стрелять птиц и ловить удочкой рыбу, или же прогуливаться по берегу или по миртовым рощам, собирать раковины, особенно же насекомых; последних собрал он такую коллекцию, что ей позавидовал бы сам Сваммердам[2]. В этих прогулках его сопровождал старый негр, по имени Юпитер, которого он отпустил на волю еще в то время, когда сам был богат, но этот преданный слуга никогда не хотел отказаться от того, что он считал своим правом, – везде следовать «за молодым массою Вилль», как он называл своего господина. Родственники Леграна были этим очень довольны, считая его несколько помешанным, и потому надеялись, что негр будет наблюдать за своим господином и охранять его.

Под широтой острова Селливана зима не бывает холодна: только под конец года, да и то редко, приходится топить. Однако ж, в половине октября 18… года, случился очень холодный день. Солнце уже садилось, когда я проходил, не без затруднений, чрез миртовую рощу, в которой таилось скромное жилище моего друга. Я жил тогда в Чарльстоне, в 9 милях от острова, а в то время сообщения не так были многочисленны, как теперь. Подошедши к домику Леграна, я, по своему, обыкновению, постучался; никто не отвечал мне; я отыскал ключ, зная место, где его прячут, отворил дверь и вошел. Яркий огонь горел в камине: это было очень приятно для меня. Я скинул сюртук, придвинул кресло к огню, и, поместившись как можно удобнее, стал терпеливо дожидаться возвращения хозяина.

Легран и Юпитер воротились уже ночью. Мое посещение доставило им неожиданное удовольствие; прием был самый радушный. Юпитер в знак радости, расширил рот до ушей, и принялся готовить нам ужин из лысух. Легран был в восторге: он нашел никому еще неизвестную двустворчатую раковину; но еще для него было важнее то, что он, с помощью Юпитера, отыскал и поймал жука, также, по его мнению, совершенно неизвестного. Он хотел мне показать его завтра.

– Отчего же не сегодня вечером? – спросил я его, потирая пред огнем руки и проклиная мысленно всю породу жуков.

– Ах! – воскликнул Легран, – если б я знал, что вы будете здесь! Я так уже давно вас не видал; как же я мог предположить, что вы посетите меня в такой холод? Дело в том, что, возвращаясь сюда, я встретил поручика Ж… и имел глупость отдать ему насекомое, которое он и отнес в крепость; следовательно, невозможно видеть его прежде завтрашнего утра. Но останьтесь у меня ночевать, а с рассвета я пошлю за ним Юпитера. Удивительнее его вы ничего не видали.

– Кого? Юпитера?

– О! нет, – насекомого! Вообразите себе творение величиною в орех икори[3]; туловище – превосходного желтого, золотистого цвета; с двумя пятнами, черными, как смоль, близ одного из краев спины; а с другого края еще пятно, которое немного длиннее; усики…

– А я повторяю вам, масса Вилль, – прервал его Юпитер, – жук золотой, весь из золота, внутри и везде, исключая крыльев; я отроду не видал такого тяжелого жука.

– Ну, положим, что оно и так, – возразил Легран, которого этот жук, казалось, более занимал, чем он стоил. Цвет этого насекомого, – продолжал он, обращаясь ко мне, – почти оправдывает мнение Юпитера: нельзя вообразить металла, более блестящего, чем его роговое надкрылье, покрывающее нижние крылышки. Но вы только завтра будете в состоянии судить об этом; между тем, я все-таки дам вам понятие об его форме. – При этих словах, он сел около маленького столика, на котором были перья и чернильница, но не было бумаги. Он выдвинул из стола ящик; но бумаги и там также не нашлось.

– Все равно, можно писать и на этом: – сказал он, вынимая из кармана своего жилета что-то похожее на испачканный лоскуток простой бумаги. На нем-то он стал рисовать пером жука. Во все это время, я не оставлял своего места около огня, потому что не совсем еще согрелся. Когда он кончил, то, не вставая, подал мне свой рисунок. В ту самую минуту, когда я брал его, за дверью послышались жалобный вой и царапанье. Юпитер отворил дверь, и огромный водолаз, принадлежавший Леграну, вбежал в комнату. Он прыгнул ко мне, чтоб приласкаться, с такою силою, что чуть-чуть я не опрокинулся со стула: мы были с ним старинные знакомые. Только уже после этого приключения, я посмотрел на бумагу, которую дал мне Легран, и, признаюсь, я был поставлен в положение очень затруднительное.

– Да, – сказал я, посмотрев на бумагу, – да, в самом деле, это необычайное животное, и совершенно мне незнакомое. Я до сих пор не видал ничего, на что бы оно было похоже, – разве только на мертвую голову.

– Мертвую голову? – повторил Легран. – В самом деле, вы правы: есть что-то сходное. Два верхние пятна похожи на глаза, не правда ли? А продолговатое пятно, которое намного пониже, можно принять за рот; – да кроме того, у него и форма овальная.

– Может быть, оно и так, – отвечал я; – но сомневаюсь, Легран, чтоб вы были хорошим живописцем. Я подожду лучше самого насекомого, чтоб иметь об нем ясное понятие.

– Не знаю, почему вы так думаете? – сказал Легран, несколько обиженный: – кажется, я порядочно рисую; по крайней мере, должен был бы порядочно рисовать, потому что у меня были хорошие учители.

– В таком случае, – сказал я ему, – вы шутите надо мною. Да это совершенно мертвая голова; скажу даже, – мертвая голова, очень хорошо нарисованная; – и если ваш жук похож на это, так бесспорно это самое любопытное животное во всем свете. Мы можем даже сочинить какую-нибудь страшную легенду по этому случаю. Надеюсь, что вы назовете его scarabeus caput hominis (жук – мертвая голова), или как-нибудь в этом роде. В естественной истории много подобных названий. Но где же усики, о которых вы говорили?

– Усики? – воскликнул Легран, очень занятый этим разговором. – Посмотрите, и вы увидите усики! Я их сделал очень ясно, так точно, как они и у насекомого, и мне кажется, этого достаточно.

– Может быть, – сказал я; – но верно то, что я их не вижу. – И не считая нужным продолжать этот разговор, я возвратил ему бумагу, без всякого дальнейшего замечания. Признаюсь, я удивился обороту, который принял этот разговор, и не понимал, отчего так горячится мой приятель. Что же касается до рисунка, то там точно не было и следа усиков, и все было похоже на обыкновенное изображение мертвой головы.

Легран сердито взял бумагу и хотел уже измять ее в руке, чтоб кинуть в огонь, как, нечаянно взглянув на рисунок, он вдруг сильно взволновался: лице его покрылось живым румянцем, и вдруг, потом, страшно побледнело. Он продолжал несколько времени рассматривать рисунок с большим вниманием. Наконец, он встал, взял со стола свечу и сел на сундук в другом углу комнаты; там он опять начал, с мелочною тщательностью, рассматривать бумагу со всех сторон, не говоря ни слова. Это меня очень удивило; однако ж я не сделал никакого замечания, чтоб еще более не раздражить его. Кончивши, как казалось, свой осмотр, он вынул из кармана портфель, осторожно положил в него бумажку, и все это спрятал в конторку, которую запер ключом. После этого, он, казалось, стал спокойнее, и его восторженность совершенно прошла. По мере того, как темнело, он становился все более и более задумчивым. Тщетно я употреблял все усилия, чтоб вывести его из беспрерывной рассеянности. Я думал ночевать у него, как уже бывало несколько раз прежде; но, видя его задумчивость, решился идти домой. Он не удерживал меня; но когда я стал с ним прощаться, то он гораздо дружелюбнее обыкновенного пожал мне руку.

Прошло около месяца, и я ничего не слыхал об Легране, как вдруг ко мне, в Чарльстон, пришел его старый слуга, Юпитер. Добрый негр никогда не был так печален, как теперь, и лишь только я его увидел, мне пришла в голову мысль, что с моим другом случилось какое-нибудь несчастие.

– Ну, Юпитер! – сказал я ему, – что нового? Как поживает твой господин?

– Ах, масса, не так хорошо, как бы мне хотелось.

– Не хорошо, говоришь ты. Мне прискорбно это слышать. Что с ним?

– Вот в том-то и дело, что с ним? Он никогда не жалуется, а между тем он очень болен.

– Очень болен, Юпитер? Отчего же ты не сказал мне этого тотчас же? Что, он слег в постель?

– Нет, масса, он не в постели: да в этом-то и дело. Меня очень тревожит масса Вилль.

– Да говори же, Юпитер, яснее. Твой господин болен; сказал ли он тебе, какая у него болезнь?

– Боже мой! не сердитесь, масса. – Масса Вилль говорит, что он здоров. Так зачем же он ходит всегда один, задумавшись, наклонив вот так голову? И, потом, с утра до вечера пишет на аспидной доске цифры и рисует разные странные фигуры. Я принужден беспрестанно смотреть за ним. Недавно, до солнечного восхода, он взял ключ от калитки в поле, и не возвращался до самой ночи. Я уже вырезал толстую палку, чтоб наказать его, когда он придет назад. Да негр глуп, не довольно смел, а у массы Вилля такой больной вид.

– Нет, Юпитер, не надо быть слишком строгим с твоим бедным господином. Особенно остерегайся его бить: он не в состоянии снесть дурного обхождения. Но что за причина этой болезни, или, лучше сказать, изменения в образе жизни? Что, с ним ничего не случилось, никакого несчастия, с тех пор, как я его видел?

– Нет, масса, с тех пор, ничего не случилось; а случилось прежде; я тогда так испугался: это случилось в тот самый день, как вы были у нас.

– Как? что ты хочешь сказать?

– Да я говорю про жука.

– Про жука, про это маленькое животное?

– Я уверен, что золотой жук укусил в голову массу Вилля.

– А почему ты это думаешь, Юпитер?

– Потому, что я никогда не видал такого бешеного жука: он кусает и царапает все, что к нему приближается. Сначала масса Вилль поймал было его; но тотчас же выпустил: вероятно, он его укусил. Я не люблю этого жука, и не хотел взять его пальцами, а поймал в бумажку, которую поднял с земли; обернул его в эту бумажку и кончик ее всунул ему в рот.

– Так ты думаешь, что жук, в самом деле, укусил твоего господина, и что он болен от этого?

– Я не думаю, а уверен. От чего же он все думает о золоте, если его не укусил золотой жук? Я не в первый раз слышу о золотых жуках.

– Да почему же ты знаешь, что он все думает о золоте?

– Почему я знаю? потому что во сне он говорит все про золото. Вот почему я знаю.

– В самом деле, Юпитер, ты, может быть, прав. Но зачем ты пришел ко мне? Не дал ли тебе какого-нибудь поручения твой господин?

– Нет, масса, а вот дал это письмо. – И он подал мне записку следующего содержания:

Это письмо начало беспокоить меня. Это не был обыкновенный слог Леграна. Какая новая мысль пришла ему в голову? Что это за дело, чрезвычайно важное, для которого он хотел со мною видеться? Я не предсказывал себе ничего хорошего, основываясь на словах Юпитера, и боялся, чтоб какое-нибудь тайное горе, вместе с лишением всего состояния, не потрясло умственных способностей моего друга.

Колебаться было нечего: я считал обязанностью тотчас же идти с Юпитером. Приведши к берегу, я увидел косу и три лопаты, совершенно новые, лежавшие в лодке, в которой мы должны были ехать.

– Что это значит, Юпитер? – спросил я.

– Это коса, масса, и лопатки.

– Я это очень хорошо вижу; да зачем они здесь?

– Затем, что масса Вилль велел мне купить их в городе, и они мне стоили ужасно дорого.