Читаем Золотой водопад онлайн бесплатно

Низкий потолок зимовья, нависший над лежанкой, узкое щелеватое оконце, стены, прокопченные дымом, печурка, сложенная из каменьев, и хозяин зимовья Степан Дремов — человек молчаливый, замкнутый. И не от роду стал он таким, а судьба-злодейка переломила характер Степана, в молодости парня добродушного, незлобивого. Чужаком, верооступником посчитали его в кержацком селе, куда забрел ненароком, оставшись круглым сиротой после гибели родителей, которые всю жизнь бездумно скитались по Сибири и погибли на переправе через сумасшедшую таежную реку. Чудом спасся парень, выброшенный набежавшей волной на песчаную косу. Отлежался, оклемался. Еле волоча ноги, добрался до безвестной деревни, манившей дымками над избами и домовитыми запахами. Никто не открыл ему дверь, ни в одном окне не дрогнула занавеска. Только цепные псы из дворов глухо откликались злобным лаем на его робкий стук в калитки.

На выходе из деревни окликнула его немолодая женщина, потом назвавшаяся теткой Агафьей. Увела его, бессловесного, покорного, в свою неказистую избенку, одиноко дремавшую на выселке, да там и приветила его, определила на постой, в тайной надежде скрасить свое старческое убожество. А погодя в избенке появилась и молодая жилица. Привела тетка Агафья за руку нищенку-побирушку без роду без племени, отставшую от обоза российских переселенцев. И для нее нашлось местечко в тесном закутке сердобольной старушки.

Недолго прохлаждался Степан в безделье. Выгнал хворь из тела, расправил плечи, выпятил дугой широкую грудь. Ни сном ни духом не ведала тетка Агафья, какого доброго помощника послал ей господь бог. А там и жилица поднялась на ноги. И вовсе не убогой нищенкой, какой попервости показалась она тетке Агафье, повела себя девушка. А когда примерила ей хозяйка свой сарафан, не надеванный ни разу с Самой ранней молодости, и вовсе красавица перед ней и Степаном предстала. Прошлась она по прогибающимся скрипучим половичкам, стало в избенке и светлее и наряднее, словно долгожданный праздник заявился к людям, прежде не знавшим счастья.

В деревне Степана и Наталью (так звали жилицу) встречали угрюмыми взглядами. Никто не заводил с ними разговоров, не отвечал на приветствия. Отчужденность от людей сблизила молодых. Без венца и церкви поженила их тетка Агафья, осенив троеперстным крестом. А когда в избенке появился неугомонный крикун, нареченный Митенькой, переполнилась чаша ненависти деревенских кержаков. Зверскую расправу учинили они над теми, кто надругался над святой верой. Степан еле-еле ноги унес, не выдюжив против грубой физической силы озверелых мужиков, один, почитай, противу десятка. Укрылся он в тайге, отрешившись от мирской жизни. Невыносимо было пережить гибель жены. Одолели его кержаки. «Плетью обуха не перешибешь», — повторял он не ради утешения, а сдерживая себя от неосмотрительных действий. Годы провел Степан в таежной зимовейке, не оставляя мысли об отместке тем, кто загубил его жизнь, которая перед этим только-только начинала налаживаться.

Горестную весть принес ему случайный охотник, забредший в зимовье: тетка Агафья при смерти…

Не думая об опасности, пришел он на выселки проститься с доброй старушкой. Принял ее последнее дыхание, перекрестил троекратно, поцеловал в холодные губы. Взял на руки присмиревшего Митеньку, одичало зыркавшего по сторонам, глянул в последний раз на тетку-покоенку, на покосившуюся избенку, служившую ему и его семье долголетним приютом, и, распрямившись во весь рост, прошел по деревне, не оглядываясь но сторонам, прокалываемый изо всех окон жгучими взглядами затаившихся кержаков.

С тех пор и зажил Степан в тайге вместе с сыном.

Промышлял только крупного зверя. Медведи, дикие кабаны, рыси, волки за много верст обходили зимовье охотника. Звериный инстинкт подсказывал им, что единоборство с этим человеком кончится гибелью для них. К мелкому зверью Степан относился снисходительно-добродушно. У его жилья постоянно сновали веселые белки, проворные бурундуки, домовитые кроты. Даже трусливые зайчишки часто выбегали на полянку перед зимовьем. Полюбил Митька маленьких друзей, неизменных его спутников в прогулках по тайге. Вместе с белками он гонял крикливых кедровок, не давая им спускать с кедров шишки раньше времени и обворовывать пушистых зверушек. Выручал, бывало, из пасти лисицы зазевавшегося косого. Научился мастерски свистать по-бурундучьи, созывая свистом стаи со всей округи.

Все дни отец Митьки проводил на охоте или уходил в ближайшие селения сбыть добычу да пополнить запасы муки, соли, табаку, пороху и свинца. А Митьке приносил гостинец — несколько кусков замусоленного сахара, а иногда и банку леденцов.

Мясо в зимовье не переводилось круглый год. Летом это была солонина, заготовленная впрок из зимней добычи, или свеженина, когда отец только приходил из тайги.

Митька наловчился на старом шомполе зажаривать куски мяса. Жир вытапливался, капал на горящие поленья в костер, распространяя по лесу аппетитный запах. Зимой любимым блюдом Митьки была строганина из мороженой сохатины. Большого искусства, в ее приготовлении не требовалось. Острым ножом Митька настругивал с лытки тонкие ломтики побелевшего от мороза мяса и отправлял их в рот, прикусывая краюхой хлеба. А согревался кипятком, настоянным на сушеных листьях черной смородины или кипрея.

Наступила пятнадцатая весна в жизни Митьки Дремова.

— Однако, паря, ты подрос, — сказал отец. — Энтим летом пойдешь со мной на зверя.

Решение отца обрадовало Митьку, хотелось броситься на грудь к нему, неласковому, бородатому, обнять черную морщинистую шею, прижаться крепко-крепко к груди, скупо, по-мужски выразить свое первое юношеское счастье. Не приучен Митька к нежностям, да и знал, что отец не одобрит его порыва, а, чего доброго, еще осерчает, не возьмет на охоту. Только веселые огоньки забегали в озорных черных глазах мальчишки, когда взглянул он в такие же черные под густыми нахмуренными бровями глаза отца.

Но не суждено было в ту весну сбыться первой охоте Митьки. Незадолго до того, как горные ключи вскрыли ледяные замки на таежных реках, Степан Дремов ушел проведать примеченную зимой берлогу, где на зимнюю спячку залегла медведица.

Через два дня разыскал Митька отца и разоренную нм берлогу. И понял Митька, что тут произошло. Медведица в берлоге проснулась раньше времени. Разбудила ее сухостойная лиственница, упавшая наземь. Видно, корни подгнили от старости. Вершиной она угодила прямо на берлогу. Крепким суком пробило снег, землю и задело зверя. Медведица заворочалась в берлоге, почуяла человека. С людьми у нее были старые счеты. Много лет она носила заряд дроби в левом паху и пулю в ягодице.

Появление разъяренной медведицы для Степана оказалось неожиданным. Ружье, выбитое из рук охотника, выстрелило в воздух, рогатина стала бесполезной. Степан выхватил нож из-за пояса и бросился на медведицу. Через мгновение он полетел кувырком, сшибленный ударом лапы. Охотник вскочил, но медведица одним прыжком настигла его, снова сшибла на землю и навалилась всей тушей. С трудом Степан высвободил руку с ножом и всадил лезвие в горло зверю. В предсмертной агонии медведица рванула когтями кожу с затылка охотника, натянув ее вместе со слипшимися от крови волосами на лоб.

Поединок оказался смертельным для человека и зверя…

Митька свернул тушу медведицы с тела отца и склонился над ним в горестном молчании.

Потеряй единственный близкий человек. Одиночество, полное одиночество в безлюдной тайге. Только немые свидетели — высокие лиственницы с побуревшими от времени стволами — печально покачивали кронами.

Могилу в мерзлой земле копать тяжело, и Митька похоронил отца в берлоге, обвалив ее свод и выровняв могильный холмик. Сверху землю он придавил камнем-валуном. К нему прислонил, поставив крест-наскрест, разбитое ружье и ненужную теперь рогатину. Нож Митька забрал себе. Это все, что ему осталось на память об отце.

«Просчитался, видать, батя, — размышлял Митька, — пошел за сороковым, а он оказался-то сорок первый. От сорок первого, старики говорят, не уйдешь».

В зимовье Митька оставался недолго. Припасы кончались, пополнить он их не мог: не было ружья. Решил Митька идти в поселенье, заработать за лето на ружье и вернуться в родное зимовье. Он припрятал от зверя остатки пищи, заготовил сухую растопку и дровишек на случай, если забредет усталый путник, положил на видное место кресало и трут. Плотно прикрыл дверь зимовья, перекрестился и отправился в путь. Рассчитывал он сюда вернуться глубокой осенью, но не вернулся никогда.

Поселковым староста Кирьян Савелович Каинов, сидя за столом, исподлобья смотрел на паренька, неуклюже переминавшегося перед ним с ноги на ногу.

— Митрием, говоришь, кличут, — равнодушно переспросил он, отворачиваясь к окну. — А на что способен?

— На что угодно, дяденька Кирьян, — торопливо отвечал тот, чуя к себе недоверие.

В пятнадцать лет Митька был рослым, крепким парнем. Настоящий таежник.

— Може, силенкой померяемся? — предложил староста и тут же добавил: — А ну садись к столу да ставь руку на локоть.

Не понимая, чего от него хочет староста, Митька сел на кончик скамейки и неловко выставил руку.

— Да не так. Экой неповоротливый.

Кирьян Савелович передвинул Митьку глубже на скамейку, облокотился на стол и, сев напротив, протянул согнутую в локте руку. Сцепившись ладонями, противники уперлись локтями в столешницу.

— Теперь гнети мою руку, Митрий, — приказал староста.

Мериться силой Митьке ни с кем никогда не приходилось. Он понял только одно: от результатов схватки зависит его дальнейшая судьба — заработок, ружье.

— Ну, начинай, паря, — скомандовал староста.

В неожиданный рывок Митька вложил все мальчишеские силы. Трудно было тягаться подростку со здоровым сорокалетним мужиком — железная рука Кирьяна Савеловича даже не шелохнулась. Зато Митька почувствовал, что его рука перестала сопротивляться и медленно гнется к столу. Последних три-четыре вершка она прошла в мгновенье. Сухо щелкнули казанки. Митька испуганно схватился за пальцы, выпущенные из широкой ладони старосты.

— Есть силенка, молодец, паря, — равнодушно вымолвил Кирьян Савеловнч. — Подрастешь — еще потягаемся.

В первое лето Митька на ружье не заработал, еще остался должен Кирьяну Савеловичу. Нужно было справить одежонку, отработать долг, взятый на полушубок и пимы.

Молодой работник прижился у старосты. Может быть, и ушел бы Митька, убедившись в тщетности заработать деньги, да завелась у него зазноба, и не где-нибудь, а прямо в доме Кирьяна Савеловича — племянница его Галя.

Семья у хозяина невелика: сам да хозяйка Степанида Васильевна, неповоротливая из-за дородности своих телес. Первую жену Кирьян Савелович, как рассказывали, забил до смерти через год после замужества за строптивый норов и непослушание мужней воле. Бобылем жил недолго. Присмотрел вдовую солдатку Степаниду, муж которой сложил голову в русско-турецкую под Плевной за веру, царя и отечество. Смазливая круглотелая бабенка вошла в дом старосты как полновластная хозяйка и осталась там навсегда без венца и церкви. Раздобрела она на дармовых харчах после жизни в нужде да впроголодь! До того раздобрела, что даже наследника не смогла Принести в дом хозяину. Пользы от нее для дома на грот, все больше лежит, охает да командует всеми. Тогда-то и привез Кирьян Савелович племянницу, чтобы присматривала за хозяйством, щи варила и Степаниду ублажала. Тихая, безответная Галя превратилась в батрачку.