Читаем Золотой Василек онлайн бесплатно
Дальний Восток! Удивительно, как долго хранишь в своей памяти величественные картины природы, и солнце, и небо этого далекого обширного и милого сердцу края.
Уже давно покинешь Дальний Восток, уже едешь обратно на запад по сибирской безлесной равнине, а в сердце все еще звучит величавый шум приморской тайги, словно слышишь рядом ее ропот. И в какие другие места потом ни забрасывает тебя судьба, всегда хочется назад, к туманному приморью, к волнистым от гор берегам широкого Амура, беспрерывно бегущего на север.
Тайга! Как часто мы называем ее суровой! Она вовсе не сурова к тем, кто ее не боится и знает. Она только величественна и обширна. Тысячи, тысячи километров она шагает на север, на запад, на юг. И ничто не останавливает ее в этом беспрерывном движении: ни зыбкие болота, рожденные равнинами рек, ни самые эти реки, где на мелких протоках среди травы в камышах шипят, как змеи, лебеди, ни глубокий Амур, ни желтая, зацветшая вода Уссури, ни даже горы!
До самых краев наполняет она глубокие долины, где от вечной влаги чернеют у деревьев стволы, и снова шагает по склонам длинных хребтов. А если уж очень высоки горы и если уж трудно шагать, она начинает ползти.
Стройные сосны и кедры, синевшие внизу, в долинах, начинают здесь стлаться по камням, превращаются в ползучий кустарник, который зыблется при каждом шаге. Но и тут, на страшной высоте, стоя на коленях перед небом, тайга не перестает кормить человека. И на кедровом сланце растут шишки, полные мелких и сладких орехов. А выше? Выше только дикие камни-гольцы.
Так движется тайга на три стороны света — на север, на запад, на юг. На востоке же ей преграждает дорогу океан. Только с ним одним она никогда не спорит. От туманов ели осыпают свою хвою, до времени роняют шишки старые пихты.
Тайга всегда старается стать от океана подальше, а то и совсем уйти, прижаться покрепче к горам. И здесь, поодаль от океана, в тишине, среди молчания выращивает она свои кедры, столь могучие, что ни два, ни три, ни десять человек не в состоянии заставить их даже слабо вздрогнуть и сбросить на землю несколько шишек с орехами[1]. Одни только вихри-тайфуны, прилетающие с Желтого моря, в силах колебать их вершины.
Но к океану тайга подходит робко, черты ее мельчают, и лишь здесь, на берегу, повернувшись спиной к океанской зыби, можно увидеть опушку тайги.
Кто бы сказал, что это опушка великого леса? Над скалами, над мелкой охотской тайгой, точно серый дымок, вьются стаи морских куликов. Они свистят, и таким же свистом отвечают им другие кулики, в лесу на болотце. Густо темнеют своими прочными, клейкими листьями кусты волчьей ягоды, зреет черемуха, блестят под осенним солнцем ветви каменных здешних березок, и лист на ольхе и на тонкой осине уже начал понемногу желтеть.
На опушке осень. Но в глубине она еще долго не чувствуется, особенно на юг от Амура. Дивен и странен этот богатый лес, самый богатый во всей дальневосточной тайге. На полянах, где свет не так затемнен листвой, вечно жужжат и хлопочут пчелы, строя ульи в дуплах черных даурских берез. Белые ясени, низкорослые уссурийские клены наполняют своим шумом овраги. Дикие груши вырастают высоко, вровень с голубыми пихтами, и эти пихты с синей хвоей так же широки, как кедры.
В тайге всегда хорошо. Выпадет ли первый снег и покроет желтую траву и лежащие на земле стволы и ветки высоких кедров — хорошо! Из стойбищ выходят тунгусы-охотники — следить по пороше зверя. Горностай и соболь бегают к незамерзшим ручьям напиться. А след их в это время особенно ясен для ловца — добыча бывает богатой.
Хорошо и глубокой зимой, когда снегу уже много и отягощенные им ветви деревьев опускаются вниз и даже падают на землю. В эту пору поспевает для охотника белка. Шерсть ее становится голубой, длинной и прочной. И чаще, чем в другое время, слышится тогда в лесу свист тяжелой дроби да чмоканье удирающих зверьков. То и дело встречаются на лыжах эвенки в мягких оленьих сапогах и оленьих дошках — неутомимые охотники. Веселые и отважные люди! С ними встреча никогда не страшна. Тунгус всегда укажет тебе верную дорогу — он сам ее никогда не теряет, — предостережет от многих капканов и ловушек, расставленных им на зверя, а если ты очень устал, то возьмет у тебя твою сумку и приведет в свою зимнюю юрту. И здесь, у очага, горящего день и ночь, жена его накормит тебя сушеным мясом или оленьим молоком, а дети попросят подарить им немного табаку. Они любят его так же, как и всякий взрослый тунгус.
Не страшно в тайге и в зимние морозы, когда старые ели поминутно стреляют от холода и тени на снегу лежат голубые, точно шкуры драгоценных песцов. Тогда хорошо лесорубам валить лес на сплав или колоть клепку для бочек. Пила легко входит в промерзшие лиственницы, и одним ударом тяжелого топора можно расколоть толстую лиственную колоду.
Хуже всего в тайге весной, когда медведи выходят из берлог и начинают кататься на солнце по каменным россыпям, а в лесу появляются гнус и комары. Оленьи стада сами бегут из тайги к морю, а вслед за стадами спускаются с лесистых гор и эвенки ловить в устьях рек майму, горбушу и корюшку. У моря всегда ветер. Он отгоняет гнус, и стада вольно пасутся на прибрежье.
Весна на берегу моря начинается дождями, туманной мглой. По утрам до самого полдня волочатся за солнцем туманы и стоят высоко. Но если туманов нет, то видно, как на южных склонах сопок красным цветом зацветает багульник и в небе парят орлы. Скоро, значит, появится сельдь и горбуша. Потом ближе к лету придет с севера кета, белуга, неисчислимыми стаями приплывет с юга нежная рыбка иваси.
Тогда рыбацкие колхозы выходят в море на лов. По гиляцким селеньям разносится запах горячей смолы и слышится скрип точильного камня. Это гиляки на пороге своих фанз точат гарпуны на нерпу. Но, пока рыбы нет, в море еще тихо. Холодно плещется вода о скалы, стучит в днища шампунок, катает гальку на берегу. Но вот орлы-рыболовы начинают вдруг кружиться и падать на море, со свистом приподнимаются из-за прибрежных камней черные утки и дружно летят в одну сторону; низко, над самой водой, боком против ветра проносятся на острых крыльях чайки. И громкий гул вдруг поднимается над тихим морем. Стучат моторы шхун, кричат утки, как сумасшедшие хохочут орланы. И каждый кавасаки возвращается с моря, сверх всякой меры нагруженный рыбой.
Осень на океане тепла, туманов нет, меж тонких трав вырастает белый повейник, и ясность простирается до самых далеких гор. Ничто как будто не говорит об осени. Только листья на пахучем дубовом кустарнике вдруг начинают твердеть, чуть морщиниться. Но и они еще долго держатся на своих длинных черенках, звеня и колеблясь от малейшего ветра. Бывают очень тихие дни, такие тихие, что слышно, как в соседней бухте тикает новый консервный завод или как далеко, где-то близ заставы, проедут на грузовиках красноармейцы.
Иногда среди этой тишины раздастся вдруг грохот, подобный обвалу, и каменная пыль заблестит под солнцем над водой. Это взорвали гору на перевале, чтобы проложить сквозь глухой лес новую дорогу. Их уже много, этих новых дорог! Извиваясь меж гор, точно реки, выбегают они из самой глубины тайги и вливаются в новые города и поселки или падают на каменистое прибрежье у наших пограничных застав. Или пронесется над ней самолет и повернет вдоль океана на север.
Куда летит он? Может быть, на дозор, вдоль нерушимых границ нашего дальнего края. А может быть, просто везет почту к эвенкам в стойбища на берег Тугурской губы.
И долго провожают его взглядом рыбаки-краболовы, только что вернувшиеся с моря. Они на секунду оставляют свои железные крючья, которыми снимают панцири с крабов, и, подняв голову, смотрят вверх. А у ног их, меж плоских камней, тихо шевелится прибой, раскачивая листья морской капусты, и в сетях ворочаются крабы, такие большие, что вряд ли два краба разойдутся свободно на палубе кавасаки. И раздаются крики птиц, носящихся над приливом, и голос самого прилива, дождавшегося своего часа.
Благословенны края твои, родина, как бы суровы они ни были в глазах чужеземцев!
Лет пятьдесят назад великий лес начинался сразу за рекой, близ океана, где в лимане притаился небольшой портовый городок. На его главной улице — она называлась просто «Большая» — стоял каменный дом в четыре этажа, с высокой башней на крыше. С этой башни виден был весь городок и море, куда уходила могучая река.
На широкой железной вывеске первого этажа каждый мог прочесть: «Торговый дом Курц и Синюшкин».
От улицы дом отделялся палисадником с желтой дорожкой посредине. Она вела к деревянному крыльцу главного входа в магазин. Палисадник в городке называли голубым: за его чугунной узорной решеткой все лето голубели корейские лилии, вывезенные хозяином-немцем с Японских островов.
Жители утверждали, что за домом у немца был другой диковинный сад. Там будто бы цвели померанцы и мимозы и блестел пруд, на котором сверкал катер, настоящий морской катер, с трубой и с самым настоящим морским винтом.
Говорили, что в доме есть белый мраморный зал в два света, с белым роялем и белыми стульями и мрачная, мореного дуба столовая. Ее темные стены вместо карниза украшала пословица из крупных выпуклых букв: «Ешь пирог с грибами, да держи язык за зубами».
Была и китайская комната. В ней по углам на черных тумбах из лакированного дерева вечно качали головами китайские болванчики-бонзы.
Но, пожалуй, самой интересной надо было признать комнату, в которой жили куклы. Их было сто пятьдесят. Почти все они сидели на низеньких диванчиках, покрытых оливковым штофом, под листьями вечнозеленых азалий и мимоз.
Там были дорогие французские куклы из розовой нежной лайки. Они сами могли ходить, разговаривали и закрывали глаза. Были куклы в резиновых макинтошах и в крошечных калошках, обшитых барашком, с белой маркой на подошве «Богатырь». Русские куклы в кокошниках с жемчугом, в ярких атласных сарафанах. Фарфоровые моющиеся куклы. Легкие харбинские целлулоидные пупсы. Тряпичные японки в пестрых кимоно, с челками на лбу и с жесткими, как щетка, волосами. И, наконец, крошечные, с мизинчик, копеечные дутые из воска голышки, которые лежали в таких же крошечных ванночках.
В доме чуть свет уже стучали на кухне ножами китайцы-повара, мелькали то и дело по лестницам длинные косы вертлявых бо́ек[2] и степенно ходили садовники и кучера. И не было видно только хозяев.
Впрочем, может быть, все это было и не так, потому что немец жил уединенно и никто даже из самых видных жителей городка запросто у него никогда не бывал.
Казалось, этот дом хранил какую-то тайну. Жена немца, Агафья Амплеевна Курц, дочь зейского золотопромышленника Синюшкина, совсем не выходила из дому. Хозяин-немец даже и в магазине показывался редко. Небольшого роста, плоский, как доска, с красным плоским лицом, всегда тщательно одетый в смокинг и цилиндр, немец лишь только изредка летом проходил торопливой, семенящей походкой через главный подъезд, садился в щегольскую лакированную, со стальными спицами коляску, запряженную серыми, в дышлах лошадьми, и уезжал за город, на свой пивоваренный завод. Случалось еще реже, что чуть-чуть приоткрывались тяжелые чугунные ворота и сквозь щель бочком протискивались два рыжих, тоже плоских мальчика, на ходу одергивая сзади черные сатиновые гимнастерки. Это были Пауль и Герман, или попросту Павка и Гемка, сыновья господина Курца. Такой же семенящей походкой, как и у отца, они торопливо куда-то шли и никогда между собой не разговаривали.
И уж совсем редко узорные ворота раскрывались широко, и китаец-сторож пропускал на двух высоких красных колесах «американку» с осликом, которым управляла Маня, единственная господина Курца дочь.
Серый ослик упрямо поднимал уши и лениво подчинялся новеньким вожжам, которые, как и вся сбруя, приятно поскрипывали от малейшего движения.
Было еще одно обстоятельство, усиливавшее тайну вокруг курцевского дома.
Городок был портовый, и летом в него заходили пароходы со всего света. Как только с полицейской каланчи дежурный замечал на горизонте дымок, он выбрасывал флаг, извещая жителей, что в город плывет какое-то судно. Когда становилось уже совсем очевидно, какой компании принадлежит пароход, дежурный спускал первый флаг и поднимал флаг той страны, которой принадлежал показавшийся в лимане корабль.
Павка и Гемка в совершенстве знали пароходы русских и иностранных компаний. И удивительно! Они сразу безошибочно выкидывали на шпиле своей башни флаг страны, которой принадлежал замеченный на горизонте корабль.
И обычно случалось так, что на полицейской каланче флаг появлялся гораздо позже. Бывало, полицейский мирно себе похаживает по балкончику каланчи и вдруг увидит, что на башне курцевского дома уже синеет американский флаг. Дежурный хватается за подзорную трубу и, к досаде своей, убеждается, что в порт действительно идет американский «купец».
Иногда Павка выкидывал свой флаг на несколько часов раньше каланчи. Но в городке верили ему и не помнили случая, чтобы Павка подводил.
Жители посмеивались над полицией. И, когда эти насмешники становились уж особенно злыми, полицмейстер города сердито расправлял свои длинные усы, выпячивал для устрашения выпуклые рачьи глаза и садился в пролетку.
Звеня шпорами и придерживая небрежно саблю, он выходил из пролетки у курцевского дома и направлялся деловито по желтой дорожке прямо в магазин. Никто не знал, о чем беседовал полицмейстер с господином Курцем.
Кучер долго сидел на козлах, не снимая белых нитяных перчаток. Но наконец не выдерживал, поднимал длинные полы синего суконного армяка с красным шарфом вместо пояса, слезал с козел и, заломив набекрень клеенчатый цилиндр с павлиньим пером, подходил к дворнику угощаться табачком.
На другой день эконом господина Курца отпускал для полицмейстера бочки с семгой и икрой, а Павка по-прежнему без ошибки выкидывал свои флаги.
В любом городе существуют свои особенности. И в описываемом нами городке они тоже, конечно, были: здесь в каждом дворе у ребят был выстроен самодельный пароход. Правда, чаще это было всего лишь несколько досок, составленных ромбом, что изображало нос парохода и корму, а два деревянных ящика от фруктов служили капитанской рубкой и мостиком. Но встречались пароходы и получше, где настилалась палуба из плах и лестница вела на капитанский мостик, а по бортам стояли старые ведра, выкрашенные в белую краску, и на каждом ведре — громадная буква, так что поставленные вместе ведра указывали название парохода. На носу лежал даже якорь и толстый канат, который распространял вокруг нежный запах смолы.
Как бы то ни было, но в городке не встречалось двора, где бы не красовался пароход.
