Читаем Золотой Плес онлайн бесплатно

Николай Смирнов: «Детство каждого человека в какой-то степени таинственно и романтично. Когда, подростком, я приближал к глазам граненое яйцо из лилового хрусталя, мир становился необычайным - цветным и сложным. Костяная дудочка, подражающая свисту рябчика, звучала сказкой дремучего леса. Радостно томил поэзией охотничьих скитаний медный рог. Но больше всего волновал полированный дубовый шкаф, полный книг. Весной, когда выставлялась «первая рама», в комнату врывались теплое солнце и свежий ветер с Волги, и стекла шкафа вспыхивали алмазным блеском. По Волге весело проплывал первый пароход. Я провожал его стихами:

Книга, где были эти стихи, памятна мне с младенчества. С младенчества, строка за строкой, капля за каплей входил в мою душу Пушкин. Рядом с томом Пушкина лежал альбом, с такой же силой открывавший мир в красоте искусства. На крышке альбома крупно чернела надпись:

«Левитан».

Здесь были уже не стихи, а рисунки, поражавшие отроческое сердце и своим мастерством и тем, что на некоторых из них я узнавал родной город. Заволжская деревушка, видная из окна, мельница в осеннем лесу, волжский вечер после дождя, «Золотой Плес» - все, что я столько раз видел «в натуре», красовалось (во всей своей обычности и вместе в каком-то лучисто-преображенном виде) и в этом альбоме.

Перелистывая альбом, я с волнением читал:

«Наконец добрались до Плеса. Он сразу нас обворожил, и мы решили остановиться. Привлекла нас больше всего та маленькая древняя церквушка, которую потом не раз принимались писать и другие художники, да и вообще городок оказался премилым уголком, удивительно красивым, поэтичным и тихим. Мы нашли две комнатки недалеко от берега и с помощью сена, ковров, двух столов и нескольких скамеек устроили бивуак...»

Это были воспоминания спутницы Левитана - художницы Софьи Петровны Кувшинниковой. В пору юности я часто бродил по родным местам, связанным с памятью о художнике. Сколько раз выходил я на Волгу летним вечером «после дождя», сколько раз проходил мимо обветшалой мельницы, все еще стрелявшей по воде неуклюжим колесом, сколько раз представлял, охотясь в подгородных болотах и в заволжских пустошах, охотника Левитана!

Я с совершенно необъяснимым чувством смотрел на Дом, где обитали Исаак Ильич и Софья Петровна, с любопытством оглядывал и стоявший неподалеку огромный купеческий особняк под красной крышей, увековеченный на картине «Золотой Плес».

Бродя вокруг особняка, за которым был подъем в гору, на погост, где ютилась когда-то «над вечным покоем» древняя часовенка, я с поразительной явственностью видел - мысленно - сидящего у мольберта художника, а невдалеке, на лесной опушке, белое женское платье.

И страстно хотелось рассказать обо всем этом, воскресить в слове те далекие-далекие годы... И вот все это рассказано - в меру способностей и сил. Автор в своем повествовании не претендует на кропотливую биографическую точность, хотя исходит только из фактов.

Взяв за основу все то, что он слышал о Левитане с детства, автор дополняет эти устные рассказы необходимыми мемуарными источниками, а в некоторых местах и материалом воображения».

Пароход плыл вверх по Волге - от Нижнего к Рыбинску.

Под колесами вскипала волна, в штурвальной каюте мерно поворачивали рогатое колесо молчаливые матросы, на вахте часто показывался, оглядывая волжский простор, молодой помощник капитана в белом кителе.

Внизу, где запах топки мешался с запахом кушаний, дремали, развалясь на полу, бородатые мужики и мастеровые, тихо беседовали бабы и девицы в ситцевых платочках.

По светлой палубе, овеваемой ветром, почти непрерывно бродили двое пассажиров - мужчина и женщина. У него было красивое, спокойное, чуть грустное, библейское лицо с темной мягкой бородой. Внимательно и женственно смотрели большие темные глаза. Спутница его, веселая и бойкая, черноволосая и курчавая, напоминала мулатку. Волосы ее овивал шелковый шарф.

Купцы, сидевшие в рубке, настороженно перемигивались: что, в сущности, за люди - артисты, студенты, доктора, а может, и описатели, которые сочиняют разные небылицы в газетах и журналах?

Эти двое путешественников плыли уже третью неделю сначала по Оке, потом, в Нижнем, сели на этот пароход, который и помчал их... они, впрочем, сами не знали куда: могли сойти в любом понравившемся месте.

- Где же будет наше новое кочевье, Софья Петровна? - спрашивал иногда мужчина.

- Выбирайте, я покорно следую за вами.

Приближалась сельская пристань. Пароход, гудя, плавно стукнулся о ее смоленый борт. С борта на пароход с приятным грохотом упали сходни. Деревенские подростки, босые, в коротких порточках и рваных платьицах, продавали свежую землянику в лубяных плетенках.

Софья Петровна спустилась на пристань, принесла в каюту полную вазу ягод.

В каюте, солнечной и уютной, лежали, среди свертков и чемоданов, ореховый треножник, широкий полотняный зонт, дубовый, тяжелый, очень приятный на ощупь ящик с красками, а рядом с ящиком - два ружья в потрепанных кожаных чехлах. В углу дремала мохнатая легавая собака - любимица Веста.

Софья Петровна, глотая ягоды, по-институтски мечтала о свободных кочевых днях:

- Жить на берегу Волги, просыпаться пораньше, пить свежее молоко, сидеть за работой, ходить на охоту... О Москве даже и не вспоминать - там теперь такая духота и пыль... Удивляюсь, как мой благоверный живет в этой своей больничной суете, среди пузырей, порошков, ланцетов и микстур...

Художник, в тон ей, отвечал:

- А правда, хорошо, Софи, - вот так плыть и плыть, открыть какой-нибудь неведомый, неисхоженный уголок...

Они вышли на палубу: пристань уже отдалялась, мимо опять шли луга, долины, по которым, в просветах ив, переливалась заросшая камышом река. За рекой высилась огромная (для этих мест) фабрика.

Художник прошел на нос, сел в плетеное кресло.

У поручней стояла девушка-подросток, кормила изюмной сайкой рябиновоглазых чаек. Рядом с ней - мальчик-гимназист в чесучовой блузе...

Долины сменились холмами, березовыми рощами.

Проплыла нищая деревня, быстро проскользнула, подпрыгивая на волнах, рыбацкая лодка.

На горе, в парке, показалась усадьба, белая церковь. На песках дремало стадо, - чуть доносился певучий пастуший рожок.

За усадьбой пошел, зубчатыми копьями зачастил ельник: начинался сумрачный бор. А на другом берегу открылся великий простор - заливные луга, горы, села на их вершинах, одинокие дороги, уводившие в древние галичские земли.

- Пустоплесье, - сказал, не глядя на художника, молодой купец.

Исаак Ильич, осматриваясь кругом, старался точнее определить и запомнить каждый оттенок волны и облаков, плавящихся подобно синему стеарину. Он начинал испытывать знакомое чувство душевного подъема, радости. В нем все сильнее пробуждалась потребность передать на полотне, в сплаве цвета, томящую красоту природы, донести ее, эту красоту, до других человеческих глаз, до других, таких же теплых, сердец... И откуда, думалось ему, у него, у человека, родившегося в ковенской глуши и росшего в обидной нищете московских задворок, такая любовь именно к этой среднерусской природе, властвующей над ним с отрочества, с юности?

Несколько лет назад он ездил в Крым, бродил по горам, по райски пахучим садам, целые дни просиживал над шумным морем и убедился, что эта южная роскошь никак не трогала его.

Как тосковал он там об останкинских прудах и звенигородских рощах!

Зимой он обычно много работал в своих меблированных комнатах на Тверской, часто бывал у других художников, часто посещал дружную и шумную семью Чеховых - оп учился вместе с Николаем, дружил с добродушно-насмешливым, добрым и заботливым Антоном Павловичем, - но ранней весной непременно перебирался в деревню.

До чего же хороша эта московская весна - нарядные толпы на Тверской и Петровке, шаткие пролетки на мостовой, соломенные шляпы в витринах, вербы в девичьих руках, запах корицы и изюма, суета в охотничьих магазинах, а потом - беспокойная езда в телеге по талым, еще снежным проселкам, большая вода, вечера в березовом лесу, на вальдшнепиной тяге!

Весенние кочевья начались еще в юности, в Школе живописи и ваяния, когда, бывало, вся мастерская перебиралась в апреле за город - и учитель, беспокойный, взволнованный Саврасов, по-настоящему шалел... с молодой бодростью врывался в класс и, помахивая зеленой веткой, басовито кричал:

- Пошли, - дуб распускается!

Вспомнив теперь, на пароходе, далекие и бедные школьные годы, художник улыбнулся: «Все-таки милое и счастливое время!»

...Пароход плыл и плыл, ветер спадал, солнце уходило на запад.

Волга давно (опять-таки с юности) звала художника чайками, волнующим пароходным свистом. Два года назад он поехал наконец, но поездка не удалась - Исаак Ильич чувствовал себя больным, усталым, ему не работалось, шли к тому же непрерывные холодные дожди. Река показалась однообразной, берега - скучными: похожие на лишаи обрывы, залитые леса, пепельное небо. В письмах к Антону Павловичу он жаловался на одиночество, на то, что «громадное водное пространство просто может убить».

Совсем не то - теперь! Он всем существом ощущал бодрость и силу, он еще в Рязани, когда так хорошо разволновал маленький, сердито-гулкий окский пароходик, почувствовал ту обострявшую и утончавшую все душевные силы жажду работы, которая с каждым днем непрерывно углублялась в нем.

Волга же сразу показалась забытой - и обретенной - родиной. Несказанно радовало все: и гулкий Нижний, его разрушающийся кремль, откуда на десятки верст видны лесные дали, и горами наваленные на пристанях корзины с ягодами, и потянувшиеся по берегам леса и равнины, села и монастыри, и привольные острова под Юрьевцем, и грустные огни бакенов в теплой, призрачной мгле июньских ночей...

Навстречу наплывал, трубил буксир, тянувший караван барок. Пароход, перекликаясь с ним, загудел с той же Дружественной бодростью, помощник капитана, стоявший на вахте, раздольно развернул флаг: старинная поэзия великой русской реки.

- О чем задумались? - спросила, подходя к художнику, Софья Петровна. Она опустилась на соседнее кресло, счастливо посмотрела на Исаака Ильича.

- Трудно сказать: вспомнил, неожиданно, школу, юность... Как всегда, какие-то неясные обрывки, мазки, путаница... Думал о своих работах, - я ведь еще ничего не написал большого и настоящего, а написать, чувствую, смогу: никогда не хотелось так работать, как сейчас.

- Постараемся, чтобы это состояние не покидало вас все лето, - ответила Софья Петровна.

Художник поблагодарил и вдруг быстро поднялся, подошел к поручням.

- Смотрите, смотрите!

Кормы барок, поравнявшихся с пароходом, напоминали витые городецкие пряники или нанизанные одно на другое разноцветные простонародные ожерелья из сусального золота и янтаря. Высоко, с гордой статностью, поднимались на барках мачты, и чуть колыхались, чуть шумели осенявшие их паруса и флаги. Широко и густо развевался дым буксира.

Старик капитан, стоявший поблизости, назвал барки с волжской певучестью:

- Тихвинки, расшивы.

Художник долго-долго следил за уходящим караваном...

На берегу, в березах, забелело поместье - колонны, балкон, домовитые службы, зеленая беседка.

- Утешное, - послышался внизу, на корме, женский голос. - Сейчас будет Плес.

И опять частил, сбегая к реке, ельник, иссеченный овражками, смолистыми вырубками. За ельником показались церковные кресты - и открылся уединенный город, раскинувшийся по горам, по их скатам и долинам, полным садов, тополей, крутых извивных дорожек. На одной из гор, отделенной от города ключевой речкой, был погост, а на погосте, над самым обрывом, - деревянная часовенка, стемневшая от времени, непогоды, веявшая далекой стариной, ее горестными, страстными моленьями.

Великая тишина стояла над городом, только пароходные волны раскипались на грядах отточенных камней. 

Далеко впереди, прямо над Волгой, садилось солнце, и в хрупко-туманной бесконечности простора все светлели и расплывались, все возникали и исчезали какие-то, может быть только кажущиеся, легкие, розовые села...

Тихая волжская грусть, мирное летнее запустение.

Художник и Софья Петровна, взглянув друг на друга, разом, в одно слово, решили:

- Сходим.

На палубу вышел купец в черном картузе, осторожно сложил груду корзин, картонок и свертков и, достав платок, замахал: в окне огромного, близко проходившего дома под красной крышей стояла, смотрела на пароход молодая женщина в белом платье.

Софья Петровна обратилась к купцу:

- Вы, кажется, местный житель? Скажите, можно здесь найти две комнаты - до осени?

Купец насторожился, учтиво, с любопытством осведомился:

- А вы, сударыня, - извиняйте, не имею чести знать имя - отчества, - по делам сюда, к нам, или так, из любознательности?

- Работать, писать картины - на этюды, как говорят у нас, - улыбнулась Софья Петровна.

Купец прищурился:

- Картины списывать... Не наслышан об этом деле... А насчет квартерки сказать тоже ничего не могу: в хорошие дома жильцов, конечно, не пущают, а из бедноты, может, и найдутся любители. Поищите, поспрошайте.

Исаак Ильич и Софья Петровна наскоро собрали вещи и сошли на пристань - странные, непонятные, никогда не бывалые здесь люди, с какими-то треножниками, ящиками, сетками, с охотничьей собакой и городскими чемоданами из крокодиловой кожи.

Купеческая и мещанская молодежь смотрела на них с жадным любопытством, старики волгари, рыбаки и перевозчики - с удивлением.

Нашли носильщика, какого-то старичка по прозвищу Мироносица, двинулись в город.

Мальчишки, пересмеиваясь, дразнили и подманивали Весту, задорно и весело кричали:

- Шарманщики приехали!

- Итак, мы попали в некоторое царство, в неведомое государство, - счастливо улыбнулась Софья Петровна.

В городе пахло полынью, земляникой, винной, свежестью тополей. Под тополями, в палисадах, бурлили-дымились самовары, за ними благодушествовали купцы.

Во дворах, за крепко замкнутыми калитками, сердились собаки. На нижних окнах пышнели занавески. Они иногда приподнимались, окна чуть отпахивались: вслед проходившим долго смотрела, поджав губы, какая-нибудь морщинистая старушка в черном платке.

Прошли улицу, базар - он в эти праздничные сумерки был пуст, безлюден, - стали заходить в мещанские дома, искать пристанища. Хозяева долго думали, внимательно оглядывали незнакомых людей и в конце концов отказывали, недоверчиво покачивая головой.

Софья Петровна растерянно взглянула на художника:

- Хоть палатку разбивай на берегу.

Он хмурился: ему все это начинало надоедать.

Наконец уже за рекой, почти по соседству с тем домом, где жил приехавший с ними купец, нашли «дачу». Легкий, складный и ловкий старичок хозяин, посмотрев на ружья и Весту, приветливо спросил:

- Охотник, егерь?

- Охотник, - улыбнулся Исаак Ильич. - А вы?