Читаем Золотой куполок онлайн бесплатно
Не одно поколение художников XX века провалилось в «Чёрный квадрат» Казимира Малевича. Чёрная бездна манит, притягивает и топит творцов. Но существует свет жизни, свет, попирающий тьму, который дарован Богом.
В поисках света молодой художник Андрей решает поехать на загадочную речку Шередарь, чтобы запечатлеть весеннее пробуждение природы. Год назад случайно попав в глухие места Владимирской области, он всю зиму мечтал вернуться на крутой речной берег и написать картину весеннего разлива. В пути, присев отдохнуть на поваленную берёзу, Андрей прозревает старца, который благословляет художника на работу и внушает ему уверенность в своих силах…
Птицы здесь поют без фальши,
По утрам роса чиста,
И такая даль, что дальше
Можно видеть лишь с Креста.
Николай Зиновьев
— Поедешь все-таки? И охота тебе тащиться, — Лёня помолчал, поскрёб богемную поросль на подбородке, глянул в окно. — Грязюка там, всё развелоооо. — На букве О он свел губы и выпустил колечко дыма. — Увязнешь, старик…
Продолжая собираться, Андрей тоже посмотрел в окно, отметил, что к Пасхе надо бы вымыть стёкла в мастерской, — за зиму совсем помутнели, но смотрел он не вниз из окна, а вверх, в небо, которое так синело, так звало его на простор, под свой купол, что и последние сомнения в правомерности поездки улетучились.
Нынче стало не принято у художников выезжать на природу; ехать на этюды, волоча с собой мольберт, краски, треногу — чего ради! Пожалуй, только студентов и встретишь где-нибудь в старом московском переулке, или на пригорке у леса. Да и то — рисуют чего-то наспех на картонке, держа её на колене. Задание, выполняют.
— А я тебя с собой и не зову, — ответил Андрей.
— Я и не поеду, если б и звал… Зачем то, что во мне есть, куда-то везти. От себя же не уедешь. Я вон лучше в Измайлово сгоняю, своих «прерафаэлитов» толкну. По весне-то обострение, пиплу должно понравиться.
Последняя Лёнина работа, которую он обозвал «прерафаэлитами» представляла собой картину, где была изображена русалка в омуте среди кувшинок. Тщательно выписанные лепесточки напоминали манеру Шилова, а желтенькая сердцевинка цветка — чуть набухший сосок самой русалочки. Создавалось впечатление, что в следующее мгновение и из остальных кувшинок появятся прекрасные водяные девы. А на берегу, среди трав и вьюнков, стояли два влюбленных златокудрых гея.
— А? Старичок, ну гениально же… Ай да Лёнька, ай да сукин сын!
Лёня бегал по мастерской, взглядывал на картину, поворачивая мольберт то к свету, то от света, проверяя впечатление от бликов. Всё было хорошо. Несмотря на обилие изображенной воды, водорослей, леса от неё не веяло холодом, но, наоборот, тела притягивали взгляд реальностью и нежным теплом.
— Мастеровито, — оценил Андрей, — могёшь! Только вот — зачем?
— Нууу, ляпнул. Для денег, старичок, для них, мой ласковый. Это ты один, а мне семью кормить надо…
Мастерские художников располагались рядом. Живописцы захаживали друг к другу в гости, и, хоть и были разными по таланту, и даже по взглядам на жизнь, тем не менее, друг друга не раздражали. Частенько вместе отмечали удачи; взалкав же от неудач, вовремя могли, однако, остановиться, и разбежаться по домам. Были способны подолгу совсем не видеться, но если разлука зашкаливала за месяц, скучали.
— А может, лучше возьмем «Пять озер»… Раздавим не спеша? Отметим наступление весны… — говорил, растягивая слова и поглядывая на приятеля, Лёня.
— Нет, я же сказал — уеду. Завтра с первой электричкой… А сегодня пораньше лягу, чтобы выспаться. Так что, — плыви по пяти озерам сам.
— Не, одному в такие плаванья пускаться опасно. Тогда завтра отчалю на «верник» в Измайлово.
На том приятели и расстались, но у каждого в душе, на самом донышке её, оставалась от встречи горчинка непонимания. Это ни в коем случае не портило приятельских отношений, но и не позволяло этим отношениям перетечь в душевную дружбу.
Андрей сразу не уснул; он долго ворочался на жесткой кушетке в углу студии, перебирал в голове вещи и предметы, которые приготовил к завтрашней поездке, — не забыл ли чего? И лишнего не хотелось тащить, ибо путь задумал не близкий.
Электричкой до Покрова, потом автобусом до поворота у моста, потом пройти еще две деревни, — да всё в гору, и оказаться на холме, с которого откроются такие чистые дали с заливным лугом, синими лесами, где под куполом небесным сама собой приходит мысль: вот оно, — царствие Твое, воля Твоя, имя Твое… Ещё до имени… Только пробудившись, только начав творить; ещё до Адама, до Евы…
На холме притулилась деревенька о десяток домишек. Первый раз, случайно забредя на этот холм и выяснив название деревни, Андрей ушам не поверил. Как это? Осталось действительно старинное название, которое не переделали в какое-нибудь Октябрьское, Красный Труд или, того хлеще, в Клару Цеткин. Деревенька прозывалась — Гостец, как нарекли её первые насельники, таким и сохранилось удивительное имя.
В Гостец и собрался Андрей в гости.
То, что даровано было ему свыше — дар его, нуждался, в отличие от Лёниного таланта, в постоянном поиске смысла — зачем? Для чего дадено? И именно ему? Ведь не случайно же это произошло когда-то. Эти мириады молекул катились десятилетиями, столетиями, а может быть — тысячелетиями, навстречу друг другу, — и вот он, Андрей, должен почему-то завершить этот бег. Завершить, или увенчать? Ведь после него — никого: ни сыночка, ни дочки не остаётся в этом мире.
«Тупик, или венец?» — пытался понять он замысел о себе. Одарённый особой способностью видения, понимания и воссоздания жизни, Андрей с самого детства ощущал себя только художником и никем другим. В школе учился хорошо по всем предметам, всё давалось легко, будто кто заботился, чтобы тратил он больше времени на художество, а не на что-либо другое. Мама не успевала покупать альбомы для рисования, — они заканчивались в несколько дней. Он рисовал всё подряд, стоило лишь попасть чему-нибудь в поле зрения: стул, — рисовал стул, угол дивана, — он появлялся на листе; герань на подоконнике, любимый затрепанный мишка, муха, севшая на лист, бабушкины очки — всё переносилось с удивительным сходством на бумагу. Но однажды…
Андрею было лет десять, когда он впервые попал в цирк. Нужно ли описывать, как поразило мальчика представление! Нет, не отдельные номера держались в голове, но вся программа, всё-всё жило, вертелось, прыгало, летало, хохотало, рычало и лаяло. Он долго не мог заснуть в тот вечер, и, в конце концов, встал, подошёл к столу, раскрыл альбом и шариковой ручкой нарисовал то, что было в голове и не давало покоя. Весь прямоугольник большого альбомного листа он заполнил различными фигурками акробатов, клоунов, зверей, жонглёров. Причём, он совсем не думал о том, куда поместить ту или иную фигуру, — будто кто-то неведомый водил его рукой. Мальчик рисовал шариковой ручкой, и ничего нельзя было стереть или поправить, да этого и не требовалось, — всё попадало на своё место.
Вспоминая, будучи уже взрослым, тот день, Андрей понимал, что именно тогда впервые испытал сладостное, необъяснимое, высвобождающее неведомые силы, возносящее над миром, то великое ощущение полета, которое поименовано затертым словом, которое узнал позже, — вдохновение.
На следующий день, в школе, рисунок увидела учительница рисования. Проходя мимо парты Андрея, она мельком взглянула на альбом и остановилась, как вкопанная.
— Андрей, ты был в цирке? — тихо спросила ученика.
— Да, вчера…
Она нагнулась, погладила его по голове и шёпотом, чтобы никто больше не услышал, сказала:
— Господи, мальчик мой, как же ты талантлив.
И Андрей понял тогда, что может передавать свои мысли и образы другому человеку и тот, другой, поймет и оценит.
В тот день мальчик обнаружил в себе и ещё одно новое чувство, — по силе оно ничуть не уступало вдохновению, а может быть даже и превосходило его, ибо от прикосновения её лёгкой, душистой руки каждая клеточка тела затрепетала, откликнулась, раскрылась навстречу в ожидании… Чего? Чуда любви, конечно. Но это он понял позже, когда вырос. Но тогда, чтобы ощутить это новое чувство, было достаточно лишь смотреть на любимую учительницу, смотреть и от одного взгляда на неё начинало сильнее биться сердце. Он пытался нарисовать её, но у него ничего не получалось: женщина на рисунке выходила другая, совсем не та, которая волновала его внутри…
Сон не шёл. Андрей укладывался то на один бок, то на другой; он крепче смежал веки; переворачивал подушку, расправлял на ней мельчайшие складочки; он вытягивался то в струну, то складывался калачом, — сон не уносил измученное тело в царство Морфея.
В голове громоздились видения: нежные русалки кружились хороводом, потом превращались в каких-то бесноватых пловчих-синхронисток; томные геи, вихляя бедрами и закатывая глаза, щекотали друг друга травинками; сосед Лёня, держа в руках пистолет вместо кисти, пытался навести порядок, и палил во все стороны с закрытыми веждами…
Андрей открывал глаза, смотрел на часы, которые показывали, что спать времени остаётся всё меньше и меньше. «Вот всегда так, — думал он, — если нужно выспаться, то и не заснешь никак… Совсем ведь не отдохну… в электричке если… чуток дремну… всегда так… картина эта ещё Лёнькина в башке застряла… Продал бы шедевр с глаз долой…»
Почти под утро Андрей провалился в яму сна, и когда прозвенел будильник, он не сразу понял — в чём дело? Что? Почему звенит? В следующее мгновение сознание вернулось: да, да, нужно вставать, — уговаривал сам себя, но тяжелые веки никак не хотели разлепляться. Он поднялся и сел на кушетке, яростно растирая ладонями лицо и уши. Такое простое действие всегда помогало освободиться ото сна.
С мольбертом на плече, с рюкзаком за спиной, дрожащий от недосыпа, Андрей выскочил из подъезда, чуть было не упал, поскользнувшись на отполированном ночным морозцем тротуаре, но резиновые сапоги ребрами подошвы удержали, уцепились, взвизгнув, за лёд. Быстрым шагом, пустынными в столь ранний час улицами окраины Москвы, добрался до платформы Новогиреево, — пять минут оставалось до электрички. «Главное успел, — подумал. — Теперь, не отменили бы в Покрове автобус».
К полудню и совсем потеплело. Солнце торопилось прогреть стылую землю, кропя ее живой водой; синие лужи манили деревенских воробьёв опрокинутым небом, — они барахтались в весенней воде; над полем невидимо высоко пел жаворонок.
Идти по растаявшей дороге трудно, — сапоги вязли, чавкали, хлюпали; ноги с непривычки начинали ныть, но Андрей шёл и шёл вперёд: оставалось меньше половины пути. Он устал, голова слегка кружилась, но останавливаться не хотелось, и эта физическая усталость совсем не портила настроения, но наоборот — душа ликовала; соскучившиеся за зиму глаза ловили оттенки красок, которые никогда не схватишь зимой, а только сейчас, когда всё пронизано и перемешано солнцем.
Над полем поднимался тонкий пар, отчего полоска фиолетового леса мокрой акварелью расплылась у горизонта.
Вдруг впереди на дороге он увидел движущуюся точку, и никак было не разглядеть, — человек ли идет, собака ли бежит, — как ни пытался Андрей определить, кто впереди, — не мог.
Через некоторое время он понял, что это все-таки человек, и идет незнакомец навстречу. Расстояние сокращалось, и Андрей теперь ясно видел старичка в тулупе, перепоясанного красным кушаком, с вязанкой хвороста, торчащей из-за спины. Путник шёл по раскисшей дороге без видимых усилий, и даже не шёл, а надвигался на Андрея, будто сотворяясь из света, становясь плотнее и видимее.
У поваленной вдоль дороги старой берёзы они поравнялись, и старичок заговорил первым:
— Здравствуй, мил человек, — произнес он ласково, — далеко ли путь держишь?
— И вам, дедушка, здоровым быть. В Гостец иду.
— Далековато. Давай посидим, отдохнём малость.
Старик сбросил со спины вязанку и присел на берёзу, похлопал по стволу рукой, приглашая сесть и Андрея.
— Вот дерево-то не выдержало, снегу много нынче навалило… не снесло тяжести да морозу.
Андрей присел на ствол и почувствовал, что вообще-то сильно устал и отдохнуть сейчас будет в самый раз. И поговорить с дедом интересно. «Чаю, пожалуй, надо выпить», — подумал, и начал развязывать рюкзак. Достав термос, отвинтил одну крышку и протянул старичку; другую взял себе.
— Чайку хорошо попить в дороге, давай, отец… полную налить?
— Не-не-не, хватит вот так-то.
Старичок убрал крышку, которую Андрей успел наполнить на треть.
— А ты, я гляжу, художник, — старик кивнул головой в сторону мольберта, прислоненного к берёзе. — В Гостец, значит, идёшь? Хорошее место… Поди, золотой куполок хочешь зарисовать?
— Какой куполок? Я там такого не видел. В Гостце разве храм есть ?
— Нет, в самой-то деревне нет… А вот далеко-далеко, за речкой, за лесом не видал?
— Нет, отец, не припомню. Хотя вот ту даль и хочу на холст перенести. Весь год помнил, весну ждал, чтобы приехать… Но купола я там никакого не видел.
— Не всем дано, не всем, но по вере. Ты крещён и увидишь… Хорошо-то как вокруг, а? Живу давно, а каждую весну встречаю, как праздник. Вот и тебя тянет на мир Божий поглядеть, порадоваться красоте вечной, и ты не таи, не держи ее в себе только, делись с другими. Господь через избранных с людьми говорит. Главное — не мешать Ему и не впадать в разные прелести. У тебя получится, Андрей…
«Откуда же он имя моё знает? — подумал. — Какой странный старик!»
Андрей очнулся, посмотрел вокруг — рядом никого не было, — а сам он сидел на теплом, старом стволе березы, рядом стояли крышки от термоса, одна была пуста, другая заполнена на треть. Вдоль дороги, над оттаявшей землей порхала первая бабочка-шоколадница.
Андрей почувствовал себя совершенно отдохнувшим, будто выспался, и голова была свежа, и не ныли ноги, хотелось идти и идти, добраться, наконец, до деревни на холме и вглядеться в даль, увидеть золотой куполок… Но почему же раньше он его не видел? И куда делся старик? Всё-таки был он, или нет. Если нет, — тогда мираж? Пригрезилось в полусне? Но с кем же он разговаривал, и отчего появилась такая лёгкость в теле?
