Читаем Золотой кол онлайн бесплатно

«Золотой кол» — первая книга молодого киргизского прозаика Элуубая Отунчиева, переведенная на русский язык.

В повести «Дорога» действие происходит в годы Великой Отечественной войны в одном из колхозов Киргизии. Автор показывает нелегкую жизнь девушки Тунук, ее драматическую судьбу, в которой переплелись элементы старого и нового уклада жизни.

Остальные произведения затрагивают социальные, морально-этические проблемы, они посвящены жизни тружеников села.

Авторизованный перевод с киргизского А. Атамбаева

Что за чудо — природа! Поневоле ахнешь, увидев эти обступившие с двух сторон, словно сговорившиеся, бурые горы, поросшие у подножия волчьей ягодой, шиповником, ивняком, да и речная долина с вымахавшей по пояс травой здесь особенно широка. По гибким веткам тальника прыгают деловитые сорокопуты, суетятся неугомонные сороки, издалека доносится пение улара, кудахтанье прилетевших на водопой кекликов.

На полынной полянке выстроились рядком палатки доярок. В зеленой ровной траве на склоне горы, шумно вздыхая и жуя свою жвачку, лежат коровы, кое-где чернеют кучки аккуратно собранного кизяка. Выше по склону, гулко стуча копытами, пасутся кони. Жадничая, они кусают друг друга, и те, кто посмирней, отбегают в сторону. От густо-синего неба, темноты, наступившей перед восходом луны, еще больше веет спокойствием.

— О боже!..

Неожиданный возглас вспугнул ночную тишину. Женщина и сама испуганно открыла глаза, огляделась по сторонам. Неяркий огонек лампы-десятилинейки, стоявшей на перевернутом вверх дном ведре, отбрасывал дрожащие блики на палатку, из-за приоткрытого полога доносился негромкий гул реки.

«Как пришла от Уулчи, так и уснула. Даже не разделась, — подумала Тунук. — Не зря меня весь вечер тошнило. Видно, пришло оно…»

Вдруг ее снова мягко толкнуло в бок, в животе будто что-то оборвалось. Она застонала от острой боли, царапая ногтями раскладушку, кусая губы.

— О боже!.. Как мне больно!.. — Ей стало страшно при мысли о том, что это повторится опять. Стиснув зубы, Тунук попыталась приподняться, но ослабевшее тело не слушалось ее, на лбу выступил холодный пот. Обессилев, женщина затихла.

«Эх, надо было у Уулчи остаться. Как быть-то теперь…» — отрешенно подумала она.

Тем временем в соседней палатке, видно, кто-то проснулся. Раздались звуки кашля, потом послышался охрипший мужской голос.

— Уулча! Вставай! Проснись, засоня. Вроде Тунук стонет?! — затормошил жену Карагул.

— Отстань, дай поспать человеку! Ты, наверное, шуточки свои до самой смерти не оставишь, — сердито огрызнулась та.

— Да не шучу я! Вот, слышишь — Тунук это. Вставай!..

Видя неподдельную тревогу мужа, Уулча прислушалась.

— О боже!.. Больно… — послышался стон женщины.

— Господи, точно! Надо позвать всех. Карагул, беги за бабкой-знахаркой! Быстрее!

— Тут доктора надо! — сердито сказал Карагул.

— Что? Машины-то нет, когда мы до больницы доберемся?

— Доберемся!.. — уверенно ответил Карагул, торопливо выбегая из палатки. — Я сейчас лошадей в телегу запрягу, а ты разбуди Кербез…

Устланная мягкой луговой травой, телега плавно тронулась. Палатки постепенно исчезли из виду. Ущелье сузилось, колеса запрыгали на камнях, задребезжали, сопровождаемые скрипом телеги.

— Карагул, не гони! Поосторожней езжай. Ты же не дрова везешь! — сердито крикнула мужу Уулча.

— Дак побыстрей же надо добраться!

— Все равно давай поосторожней!

Карагул обернулся: Уулча поддерживала Тунук под мышки, а их третья неразлучная подруга, Кербез, поправляла подушки под ее головой. Покачав головой, он отвел глаза, потянул за вожжи.

Видя встревоженные лица подруг, Тунук попыталась улыбнуться, улеглась поудобнее, убаюкиваемая мерно покачивающейся телегой.

— Ну как, лучше тебе? — наклонилась к ней Кербез. — Чего улыбаешься-то?

— У тебя глаза такие… перепуганные. Смешно смотреть…

— Еще бы не перепугаться! Уулча такой шум подняла…

— А как иначе? — вмешалась в разговор Уулча. — Пока ты гляделки свои соизволила открыть, знаешь, сколько времени прошло? Она, бедная, на том свете успела побывать!

— Ой, балаболка, не придумывай! Я сразу проснулась! — возразила Кербез.

— Ха, сразу! — хохотнула Уулча. — Так уж и сразу. Да ведь тебя от муженька твоего, Кулжабека, краном не оторвешь!

— Нет уж! Чья бы корова мычала, а твоя молчала!

— Что, опять за свое взялись? — весело расхохотался Карагул и неожиданно затянул басом:

Гулкий, будто идущий из бочки, голос Карагула рассмешил женщин:

— Ай да Карагул! Ну точь-в-точь наш колхозный бугай мычит!

Слабо улыбаясь, Тунук смотрела на своих подруг. То ли от мерного покачивания телеги, то ли от близости родных людей, но ей стало гораздо лучше.

«Да, нет ничего на свете дороже друга. Как прекрасно, когда знаешь, что есть человек, который всегда выслушает, поможет тебе, который ничего не пожалеет ради тебя, и нет между вами никаких тайн, никаких недомолвок.

Уулча и Кербез… Я не представляю себя без вас. Где мы только не были, как только судьба нас не кидала… И все же мы снова вместе, и в горе, и в радости, всегда вместе, будто одно целое, — разве это не счастье?!» — подумала Тунук, и ей вдруг отчего-то вспомнились далекие годы детства. Далекие, как эти звезды над ее головой, и такие же манящие, недоступные…

…Зеленая трава, омытая весенним дождем, сочные стебли клевера, волны колышущейся озими. На незасеянных клочках поля ярко полыхают маки, тут и там виднеются синие капли колокольчиков, голубые глаза васильков. В то раннее утро, перед первым экзаменом, помнится, она, Уулча, Кербез и другие их одноклассники пошли за цветами. Те утренние запахи до сих пор в ее памяти. Горький запах полыни, сладковатый аромат бело-розовых головок клевера, мокрых от росы, свежесть мяты, прячущей в траве свои маленькие соцветия с нежными синими лепестками, — какое это чудо!.. Эти цветы, эти запахи есть, конечно, и теперь. Нет только той быстроногой, счастливой поры…

Держа в руках букеты цветов, они гурьбой ввалились в класс. За старым столом, на котором лежали экзаменационные билеты, уже сидел, дожидаясь их, Нур-агай[1] в свежевыстиранной белой рубашке.

Ребята радостно поздоровались с любимым учителем и буквально завалили его цветами.

— Вы будто сена накосили, — улыбнулся Нур-агай. — Только надо теперь поставить цветы в воду, чтобы не завяли.

Ребята быстро раздобыли пустые бутылки, банки, даже один глиняный кувшинчик, расписанный узорами, разложили цветы.

— Тунук, а где твой букет? — спросил неожиданно Нур.

Она, покраснев от смущения, подала ему свой простенький букетик из нескольких полураскрытых бутонов мака, василька, к которым Тунук добавила две-три веточки полыни и мяты.

Нур с удивлением и восхищением смотрел на букет:

— Твой?

— Да…

Он бережно взял цветы из ее рук и поставил в расписной кувшинчик посреди стола.

— Агай, а почему вы полынь туда поставили? Смотрите, какой у меня большой и красивый букет! — удивился кто-то.

Нур улыбнулся:

— На свете множество цветов. Многие из них удивляют своей красотой, но при виде их не становится теплей на душе. А некоторые невзрачны на вид, но безмерно дороги для нас. Полынь и мята, тюльпан и маки, васильки и подснежники — без этих цветов нельзя представить себе полей киргизских. И Тунук, оказывается, понимает это… — он ласково посмотрел на нее.

Видя, как обрадовался Нур-агай, Тунук почувствовала, что какое-то неведомое чувство, светлое и безмерное, переполняет ее. Она чувствовала себя в эту минуту такой счастливой, как никогда.

…Девочки часто говорили между собой: «Вот если бы и нас полюбили такие же умные и добрые парни, как наш Нур-агай». А Уулча вообще любила подшучивать над Тунук:

— Что-то Нур-агай глаз с тебя не сводит? Он, случаем, еще не признался тебе в любви?

— Разве может агай сказать такое ученице?! — вспыхивала от смущения Тунук.

— Ну и что, что агай. Он ведь всего на три года старше нас! Ровесник, можно сказать, — не отставала Уулча.

Кербез обернула одеялом получше ноги Тунук, огляделась по сторонам, любуясь полной спокойствия ночью. Только скрип колес и всхрапывания лошадей нарушали тишину, окутавшую гору.

«Как все же безмятежна природа! — подумала Кербез. — Ей нет ни до кого дела. Сколького мы не замечаем в своей каждодневной суете! Кажется, только вчера мы были детьми, играли тряпичными куклами, нянчили их… Разве думали мы тогда, что ожидает нас. Кто знал, что впереди война, которая принесет столько несчастий, столько бед… В цветущую весну девичества, когда ночами ходят обнявшись влюбленные пары, смехом и шутками встречая восход, мы с тоской обнимали мокрые от слез подушки, потому что все парни были на фронте, не смыкали до утра окаменелых глаз, вздыхая о несбывшемся. Но все же спасибо судьбе, не нам обижаться на нее. Хоть не таких, о которых мечтали, но нашли мы своих нареченных, — не выбирали, не подсчитывали их достоинства и недостатки. Да и жизнь у нас была не такой уж темной и горькой. Было много и светлого, радостного… — Кербез улыбнулась своим мыслям. — Теперь бы только сыновей женить да дочери бы хороший человек встретился! Тогда уж ничего не надо будет. Не надо мне будет другого счастья».

Кербез вдруг вспомнился муж, Кулжабек. Сколько раз говорили ей: «Разве у тебя муж? Небось даже постель твою как следует не согревает. Ночует где попало, мол, по вызову ездил, работа, дескать, такая!» «А зачем мне следить за ним? — подумала Кербез. — О нем будут плохо говорить, не обо мне. Не зря сказано: кривая тропа на прямую дорогу не выведет. Не маленький, сам должен понимать. А если я буду назло ему поступать, что хорошего выйдет-то? Только детей своих искалечим, души их чистые в грязи вываляем. Нет, лучше не замечать плохое, ведь у меня в жизни есть и много хорошего. Сыновья, например. Вон, Мурат, хоть и не такой крепкий, а уже трактор водить силенок хватает. Кубат отличник в школе. И Жеништай подрос, жеребеночек мой…»

Даже Уулча, лучшая подружка Кербез, любит доводить ее:

«Ты, Кербез, во всем похожа на свою покойную бабушку. Та такая же домоседка, тихоня была. Ты открой глаза-то пошире! Твой, балакают, опять начал между гор кататься. Небось сейчас с какой-нибудь кареглазой чабанской женушкой забавляется, спиртик пьет, куурдаком заедает. А что? Думаешь, он овец лечит? Как бы не так! Говорят, оставит порошков разных чабану, чтобы тот сам лечил, и едет дальше. Ты бы съездила следом за ним-то?»

Покраснев от стыда и обиды, Кербез с трудом находила слова для ответа: «Пропади ты со своими дурацкими шутками! Ты, наверно, хочешь, чтобы все мужчины день и ночь сидели дома, как твой Карагул? Не всем же быть комнатными собачками!»

«Ой, да он дома потому сидит, что на работе устает! — заступалась за мужа Уулча. — Силос, зерно на бричке возит, коров помогает пасти. А дома детям сказки рассказывает, книжки вслух читает».

«Ай, ладно! На тебя управы нет!» — сдавалась Кербез.

«Годы, годы… Как быстро они летят, — подумала Кербез, — словно сказочные скакуны — тулпары…»

Помнится, во время войны они косили траву на этом вот склоне. Мужчин в аиле почти не осталось, и за косы пришлось взяться женщинам. Кербез будто наяву услышала голос Бокона, крепкого сорока пятилетнего мужчины с бельмом на одном глазу, который был тогда бригадиром:

— Эй, бабы! Чего рты разинули? Мы сюда не в игрушки играть пришли. Кто умеет — начинайте косить, а кто не умеет — тех Шамыр-аксакал научит. Он и косы вам править будет, — Бокон взял в руки косу, попробовал ее большим пальцем, потом, удовлетворенно хмыкнув, начал косить.

А дед Шамыр раздал женщинам косы и начал учить тех, кто не косил раньше. Дошла очередь и до Кербез.

— Ты, доченька, держи косу покрепче. Вот так! — корявыми, узловатыми пальцами дед Шамыр прижал руку девушки к черенку косы. — И маши ровней, иначе одни верхушки будешь срезать.

Кербез решительно повела косой. Коса дернулась, срезала несколько травинок и воткнулась концом в землю.

— Я же сказал: ровно маши! — крякнул дед Шамыр.

Кербез испуганно вздрогнула.

— Да чего ты дрожишь? Я же не съем тебя! Не бойся, коси спокойно, — улыбнулся дед Шамыр. — Погляди, как Бокон косит — будто бритвой срезает! — Поскрипывая костылем, дед зашагал в сторону Уулчи. Вот Уулча — молодчина!

Кербез с завистью вздохнула, глядя на нее. Закатав по-мужски рукава, Уулча хоть и медленно, но умело косила. Да и Тунук уже наловчилась, шла по пятам Уулчи.

Кербез покраснела от стыда, что отстала от всех. «И кто эту дурацкую косу придумал? Лучше бы серпы нам дали! — подумала она, но потом еще раз посмотрела на Бокона, который орудовал косой как бритвой, и призналась себе: — Нет, видать, если умеешь, то косить даже приятно».

К ней снова подошел дед Шамыр.

— Ай, доченька, доченька! — Старик укоризненно покачал головой, потом взял у нее косу и прокосил немного. Срезанная под корень трава ложилась ровно, обнажая красноватый, каменистый склон горы. — На, попробуй еще…

Тем временем послышался храп коня. К ним подъехал худющий небритый парень, поздоровался и тут же зашелся в долгом кашле, отхаркиваясь, страдальчески кривя лицо.

— А, Кулжабек! Ты вовремя приехал! — обрадовался дед Шамыр. — Стреножь коня-то да поучи вот ее, как надо косить!

— Нога у меня, дедушка, никуда не годится. Да и легкого одного нет… — попробовал было отказаться Кулжабек, но старик не стал даже слушать его возражений:

— А я что? Небось тебе не восьмой десяток? А легкие-то ты, верно, давно кумысом вылечил!

— Какое там!

— Эх, Кулжабек! — сердито воскликнул дед Шамыр. — Скажи: разве кому-нибудь хорошо нынче?

Кулжабек, не зная, что ответить, молча слез с коня, стреножил его. Кербез подала ему свою косу. Деловито опробовав косу пальцем, Кулжабек примерился и с силой махнул косой. Но неожиданно конец ее чуть не воткнулся в его собственную ногу. Кербез аж вскрикнула от испуга. Покраснев, Кулжабек опять повел косой и… кончик косы врезался в землю.

— Ой, бестолковый! Ты что, с ума сошел? Тут люди серпа найти не могут, а он размахался! Отдай косу! — Шамыр вырвал у парня косу, зло сплюнул. — Откуда только ты такой взялся?!

Кулжабек виновато молчал. Потом еле слышно пробормотал:

— Когда мне косить-то было? С курсов сразу на фронт забрали…