Читаем Золото онлайн бесплатно

Впервые увидев Мавросина, я принял его за профессора. Упитанный и лысый, с невинными голубыми глазами и профилем, какой встречается на римских медалях, он напоминал скорее философа, чем полководца. Его повсюду сопровождала жена, критический возраст заставил ее выкрасить волосы, но она сохранила тонкость черт и белизну кожи. Обычно они молча, не спеша прогуливались под руку, а их рассеянные взгляды скользили поверх окружающей суеты. В глазах ее, мне казалось, я читал время от времени материнскую заботу о муже.

Велико было мое разочарование, когда, познакомившись, я узнал, что господин Мавросин всего лишь владелец антикварного магазина на Кале Виктория. Правда, он не был обыкновенным торговцем, так как, помимо изысканных манер, отличался абсолютным равнодушием к материальным благам и мирским удовольствиям. Кроме того, антиквар — это наполовину артист, в любом случае такой торговец самим характером своей деятельности бывает вынужден разбираться в различных искусствах, которые в течение веков облагораживали человечество.

Меня всегда тянуло в сумрачные молчаливые лавки антикваров, где царила музейная строгость и торжественность. Бронзовый бюст, творение Гудона, лукаво улыбается здесь со старинного пьедестала, на полке стоит бронзовая ваза, в которой воплощены кропотливое усердие, крылатая фантазия и тонкий вкус китайских мастеров, на полу высится груда исфаганских ковров, а на стене посетителя соблазняет тёрнеровский пейзаж.

Итак, очарованный приветливостью супругов Мавросин и в еще большей степени влекомый своим пристрастием к пластическому искусству, я изредка стал заходить в их магазин, чтобы переброситься несколькими фразами. Вскоре новые знакомые начали приглашать меня к себе домой на завтрак или ужин, и мы стали приятелями в светском смысле слова.

Магазин их состоял из обширного прямоугольного помещения, где па этажерках и столиках были разложены различные произведения искусства, и маленькой задней комнатки со сводчатым потолком, в которой находилась контора господина Мавросина — полка с бухгалтерскими книгами и сейф. Рассеянный свет, проникавший сквозь витрины, придавал статуэткам и картинам еще более древний вид. В задней комнатке всегда горела электрическая лампочка, а под ней сидел владелец магазина, склонившись над счетами. Рядом в удобном кресле коротала время госпожа Мавросин, занимаясь рукоделием: она скучала дома, особенно после полудня.

— В нашей лавке — всегда полезная для нервов тишина. Атмосфера искусства стала для меня необходимой, — говорила госпожа Мавросин, не отрывая глаз от вышиванья. — Кроме того, дома я беспокоюсь об Эмиле. У него такое слабое здоровье.

— Как счастливы вы должны быть, господин Мавросин, имея такую заботливую и нежную жену, — сказал я однажды.

Супруги, несмотря на свой возраст, обменялись нежными, влюбленными взглядами.

— Да, я могу сказать, что Гортензия сделала меня счастливым.

Не знаю, что думает она после двадцати восьми лет совместной жизни.

— О, дорогой Эмиль, ты прекрасно знаешь, что, кроме тебя, у меня в жизни нет никого.

Когда Мавросину попадалась какая-нибудь необыкновенная античная статуэтка, картина или безделушка, он демонстрировал ее мне с важностью доктора наук, сопровождая показ необходимыми пояснениями об эпохе, школе, стиле, манере.

— Вот вещица, которая не может не взволновать вас как писателя. — И, забывая, что он имеет дело не с покупателем, добавлял — Несомненный подлинник, из коллекции князя Гофштейна в Вене.

В магазине я познакомился с продавцом Бодорошем — стареньким сутулым человечком с желтой кожей, напоминавшей по цвету слоновую кость. Это была довольно странная личность. Он был вежлив, предупредителен, старался убедить посетителей с помощью неоспоримых, почти научных аргументов, что нефритовая пагода, интересующая покупателя, сделана в Фучжоу в XV веке или что гобелен с Юпитером и Европой соткан в Лувене в 1680 году по картине Тициана. Однако хозяину он всегда отвечал резко и раздраженно, словно имел серьезные причины сердиться на него. В чем мог он упрекнуть такого добряка, как Мавросин? Последний делал вид, что не замечает грубости служащего. Что же касается госпожи Мавросин, то она отвечала на бестактность и недопустимый тон продавца презрительной высокомерной улыбкой.

— У него невозможный характер, — сказала она однажды за кофе, — когда я заговорил о Бодороше. — Он служит у нас почти тридцать лет, пользуется нашим расположением, но всегда недоволен и постоянно жалуется на свое положение. Если бы вы только знали, какие грубости нам приходится терпеть…

Необычные отношения, существовавшие между моими приятелями и Бодорошем, заинтересовали меня, я хотел разобраться в них, но события отвлекли мои мысли в ином, более интересном направлении.

Само собой разумеется, что политические и социальные реформы после августа 1944 года имели для супругов Мавросин самые серьезные последствия. Правда, в первые месяцы и даже годы в их торговле не произошло заметных перемен. Бодорош продолжал доказывать любителям древностей подлинность предлагаемых товаров. Мавросин, как и прежде, сидел в сводчатой комнатке, склонившись над счетами, а рядом в удобном кресле с невозмутимым видом вязала его супруга. Фразы, которыми они обменивались, по-прежнему отличались предупредительностью. И при всем этом нетрудно было заметить, что Мавросин то и дело закрывал глаза и проводил рукой по лбу — жест совершенно не свойственный ему, а госпожа Мавросин временами тяжело вздыхала. Их обычная невозмутимость не могла скрыть серьезной озабоченности, о причинах которой также нетрудно было догадаться.

Одно, казалось бы, незначительное событие этих дней резко изменило привычный образ жизни супругов. Однажды, когда я после длительного перерыва снова зашел к ним, Бодорош сообщил мне, что хозяев нет дома.

— Я был уверен, что застану их в этот час.

— Они на похоронах.

— На каких похоронах?

— Умер Сугич — дядя госпожи Мавросин.

— Ах вот как! В таком случае, я забегу завтра, чтобы выразить свое соболезнование.

Но на другой день и в последующие дни мне не удалось застать дома супругов Мавросин. Тогда я позвонил им^ чтобы выразить свое участие, и они пригласили меня навестить их в тот же вечер.

За ужином они почти не прикасались к еде, говорили немного. Вид у них был удрученный и даже взволнованный, видимо недавнее событие нарушило их безмятежный покой.

— Бедный дядя, — вздыхал Мавросин.

— Несчастный, — вторила ему супруга.

— Да хранит бог его добрую и щедрую душу.

Я был очень удивлен. Не раз мне приходилось слышать разговоры супругов Мавросин об этом Сугиче, и у меня сложилось представление о нем, как о древнем восьмидесятилетием старце, ведущем растительный образ жизни. Как могла кончина этого человека, будь он даже дядей, так потрясти и опечалить чету Мавросин? Это можно было объяснить лишь их чувствительностью.

В последующие недели покойный дядя продолжал занимать мысли супругов. Его похоронили на кладбище Святой Пятницы, и разговоры велись теперь только о могиле и черном мраморном кресте, заказанном лучшему каменотесу, а также о чугунной решетке, которая должна была оградить место вечного упокоения любимого дяди.

Наконец памятник был готов и выглядел внушительно, как и подобает памятнику на могиле почтенного лица. На черном мраморе была высечена следующая эпитафия:

Я решил, что этот эпизод в жизни супругов Мавросин можно считать завершенным, но ошибся. Только теперь в полную меру обнаружились их набожность и благочестие.

Когда бы я ни заходил к ним, они собирались на кладбище с цветами и восковыми свечами. Сторожа они просто задарили. Но, странное дело, они отправлялись на кладбище не по воскресным или родительским дням, когда в аллеях было много людей со скорбными лицами, а в будни и самые необычные часы — на заре, в обеденное время или поздно вечером, когда среди могил и у фамильных склепов не было ни души. «Они хотят побыть наедине, чтобы в тишине почтить память столь дорогого им человека», — сказал я себе.

Возможно, именно поэтому они выбрали для его упокоения уголок подальше от центра, в крайней правой аллее, в самой глубине кладбища.

И все же я не мог понять, как могли они в своем религиозном рвении дойти до забвения излюбленных привычек и даже пренебрежения к своему магазину.

Меня долго не было в столице, и я почти забыл о существовании супругов Мавросин. Но однажды утром, проходя по площади Святого Георгия, я столкнулся лицом к лицу с Бодорошем. Он показался мне еще более сутулым и желтым, чем обычно.

— Мое почтение, — сказал он, церемонно приподняв шляпу.

— Что случилось, господин Бодорош? Почему вы так грустны?

— Вас, как друга господина Мавросина, тоже должно огорчить такое известие, но магазин его опечатан, а сам он…

— Вы хотите сказать, что…

— Да, арестован.

— Но за что же?

— Мошенничество. Обман налоговых органов. Годами он обводил вокруг пальца инспекторов. Фальшивые счета, подложные документы…

— Годами?

— Да, именно так.

— И почему же это обнаружилось только теперь?

— Я донес на него.

— Вы?!

— Да, я.

— За что?

— Мавросин всю жизнь обращался со мной, как с собакой. Вы должны знать, что процветанием магазина он обязан исключительно мне. Когда он унаследовал магазин от отца, то был близок к краху. Товару было мало, ценители там ничего не могли найти. Мавросин не имел никакого представления об искусстве. Мне пришлось в течение многих лет воспитывать его вкус. И если сегодня он может отличить севрскую вазу от мейсенской или кресло Чиппендейла от Бидепмейеровского, то только благодаря мне! Я водил его на аукционы, показывал, какие веши надо приобретать. Постепенно появилась обширная клиентура. И вот теперь он богат, его ценят, считают экспертом. А что я получил в награду за это? Нищенскую зарплату, высокомерный тон хозяина, положение слуги! Я молчал и терпел, потому что привык жить среди древностей, среди произведений искусства, которые боготворю.

— Что же заставило вас решиться на такой шаг?

— У меня есть племянник — сын покойной сестры, сирота. Он заболел туберкулезом, и потребовались деньги на его лечение. Мое нищенское жалованье не позволяло делать никаких сбережений. Я пошел к Мавросину и попросил одолжить мне нужную сумму. Он улыбнулся и ответил: «Дорогой Бодорош, мне кажется, что ты считаешь меня банкиром». «Мы очень стеснены, — добавила его жена. — Налоги душат нас, едва сводим концы с концами». «Мне очень жаль, — заявил Мавросин, — но попробуй занять где-нибудь в другом месте». Я знал, что у них много денег, скопленных благодаря моему усердию и преданности. Кроме того, мне было известно, что уже много лет он работает с фальшивыми счетами и обкрадывает государство, представляя подложные документы. Племяннику было суждено умереть только потому, что у них не нашлось для меня немного денег. Кровь ударила мне в голову. Наступил момент отплатить за все, что я вытерпел от них за тридцать лет, и я отплатил.

— Хорошо, но…

— Я уже сказал, что кровь бросилась мне в голову. Мои знания найдут себе применение где-нибудь в другом месте. С голоду не умру.

Я пожелал ему удачи и распрощался.

Так вот почему Мавросин целыми днями сидел, склонившись над счетами! Он искал самые хитрые и ловкие средства обмана, лазейку, чтобы проскользнуть сквозь рогатки налоговых органов.

Какая же роль здесь принадлежала госпоже Мавросин? Чтобы выяснить это, я отправился навестить ее.

Она бессильно полулежала в своем кресле, при виде меня вытерла заплаканные ресницы и с обычной грацией протянула мне руку.

— Я узнал о случившемся, — произнес я соболезнующим тоном.

— От души благодарю вас за визит. Весь день я терзалась, думая об Эмиле, а вечером пойду на могилу дяди. Он хоть избавился от страданий, а бедный Эмиль… Я готова на любой подвиг, чтобы облегчить его положение, поддержать, придать ему бодрости. Такой благородный и добрый человек заслуживает лучшей участи. Он стал жертвой гнусной интриги.

— В чем его обвиняют?

— В обмане налоговых органов, подлоге каких-то документов. Представьте себе! Ведь мы всегда могли служить примером честности. Мерзкая, грязная клевета.

Вы подозреваете кого-нибудь?

— Не только подозреваю, но почти уверена. Эта мог сделать только негодяй Бодорош.

— Что вас заставляет подозревать его?

— Только он способен на такую подлость. Он всегда завидовал нам И искал случая сделать нам пакость. Ему не давали покоя процветание Эмиля, широта его коммерческих взглядов, глубокие познания в искусстве. Он поступил к нам в магазин голодранцем, неучем. Мы приняли его из милости. Эмиль относился к Бодорошу покровительственно. Мне лично он не нравился, инстинктивно я чувствовала в нем человека, способного на низость. И вот расплата за наше расположение и щедрость! Но ему ничего не удастся, мы разоблачим его!

В день процесса зал суда был полон любопытных. В большинстве своем это были торговцы. Их интересовал ход судебного заседания и приговор по делу, ведь сами они могли не сегодня-завтра сесть на скамью подсудимых.

В первом ряду у окна сидел Бодорош, а на противоположной стороне — госпожа Мавросин. Они были неподвижны, не смотрели друг на друга, словно никогда не были знакомы.

Бодорош был одет в черный костюм и держал на коленях потертую шляпу. Его бритое лицо было по-прежнему желтым, но в глазах горел лукавый огонек. Очевидно, он явился, чтобы упиваться здесь каждой минутой, смаковать каждую деталь — настал день долгожданной мести. Заметив меня, он вежливо поклонился. Я ответил на приветствие и сел рядом с госпожой Мавросин.

— Вы тоже пришли, — сказала она, протягивая мне руку с обычной любезностью.

— Я вижу, вы прекрасно владеете собой.

— Никогда еще я не чувствовала себя такой спокойной. Меня интересует лишь одно: как мой дорогой Эмиль перенесет это неприятное происшествие. Его оправдают, и мы поедем на месяц в Синаю, чтобы отдохнуть и развлечься.

Ее лицо, окруженное выкрашенными накануне волосами, казалось еще белее на фоне траура, который она продолжала носить по дяде. Все ее существо, казалось, дышало достоинством и благородством.