Читаем Знахарь V онлайн бесплатно

Четвёртое утро после коммутатора пахло горелым жиром.

Запах въелся во всё: в одежду, в стены мастерской, в солому подстилок, даже в воду, которую кипятили для питья. Густой, сладковатый, с металлической подкладкой, которую не давал ни жир, ни дерево, а мицелий, выгорающий из мёртвых тканей. Три дня сожжений, и нос научился отсекать этот фон, как мозг привыкает к гулу холодильника, но стоило выйти на крыльцо после ночи, и запах бил заново — плотный, осязаемый, как мокрая тряпка на лице.

Бран и его бригады дожигали последнюю партию. Восточный сектор — самый дальний, где обращённые лежали россыпью между стволами, те, что шли с юго-востока и не добрались до стен. Дым поднимался пятью столбами, серыми и жирными, и ветер сносил их к югу, в мёртвый лес, откуда они пришли.

Я стоял у Обугленного Корня и считал лица.

Сорок три. После вчерашней смерти в загоне, после двоих, ушедших первой ночью, после Эдиса и тех, кого я не успел спасти, число остановилось на сорока трёх, и сейчас эти сорок три собирались у чёрного пня посреди деревни, и каждый нёс с собой что-нибудь: табуретку, чурбан, кусок бревна. Совет не требовал формальности. Совет требовал места, куда можно сесть, потому что стоять подолгу большинство уже не могло.

Аскер пришёл первым, как всегда. Встал у пня, скрестив руки на груди, и молча ждал, пока соберутся остальные.

Варган стоял справа от пня без палки, широко расставив ноги, перенося вес на здоровую правую. Левое бедро он берёг так осторожно, что стороннему наблюдателю, казалось бы, что это просто поза, привычка.

Он мог ходить. Мог даже бежать, если придётся. Но каждый четвёртый шаг давался с микрозадержкой, которую Варган компенсировал наклоном корпуса, и через неделю, если не заняться реабилитацией, компенсация превратится в хромоту, а хромота — приговор для охотника.

Бран подошёл последним, прямо с костров. Сел на бревно рядом с Киреной, и та чуть подвинулась, давая ему место. Движение было коротким и привычным — жест людей, которые провели бок о бок трое суток, перетаскивая трупы. Перевязка на рёбрах сбилась, край ткани выглядывал из-под рубахи, и я мысленно пометил: перевяжу после совета. Сращение на сорока процентах, рёбра третье и четвёртое, и если он продолжит таскать тела по двадцать-тридцать килограмм, повторный перелом — вопрос дней, а не недель.

Лайна сидела на земле, потому что у неё не было сил нести табуретку. Она не спала третью ночь, и это было видно без всякого витального зрения: тёмные круги под глазами, серый цвет кожи, мелкий тремор пальцев, когда она пыталась заправить волосы за ухо.

Контур работал фоном, и я отпустил его, пусть сканирует — привычка, появившаяся после прорыва Первого Круга: тело считывало витальные данные окружающих автоматически, как глаз считывает расстояние до предмета. Я не мог это выключить и не хотел.

ДИАГНОСТИКА (пассивная, фоновая).

Бран: перелом рёбер III–IV, сращение 40 %.

Ограничение: подъём 15 кг — риск повторного перелома.

Варган: — рубцовая контрактура.

Прогноз: 70 % подвижности без реабилитации.

Аскер: пароксизмальная аритмия. Не угрожает.

Мониторинг рекомендован.

Золотые буквы мелькнули и погасли. Я запомнил, не записал. Озвучивать — точно нет. Ни Варган, ни Бран, ни тем более Аскер не нуждались в том, чтобы кто-то вслух перечислял их слабости перед остальными. Это мой способ заботиться молча, через цифры, через план, который я выстраивал в голове для каждого из них, не спрашивая разрешения.

Аскер поднял ладонь и двор мгновенно затих:

— Сорок три, — сказал он. — Двадцать три из них могут работать. Одиннадцать выздоравливают. Двое в тяжёлом состоянии. Семеро — дети и старики, которые едят, но не производят. Это наш счёт, и он не изменится в лучшую сторону, если мы будем сидеть за стеной и ждать.

Он помолчал. Обвёл взглядом двор — не лица, а именно двор, пустые грядки, закопчённый амбар, загон с соломенными подстилками, колодец с деревянной крышкой, которую я запечатал смолой три дня назад.

— Еды хватит на два дня. Грибы кончились. Вяленое мясо — двадцать восемь полос, по шесть-семь на день, если делить на всех. Олень один — резать его, значит потерять единственную тягловую скотину. — Он чуть повернул голову к колодцу. — Вода.

Последнее слово повисло в воздухе, как запах дыма.

— Вода отравлена, — сказал я, — Я проверял колодец вчера через витальное зрение. Мицелий разложился, но продукты распада остались. Кипячение убьёт бактерии, но не уберёт химию. Пить из колодца — медленное отравление, почки откажут через две-три недели.

Кирена, до этого молчавшая, негромко спросила:

— Когда он очистится сам?

— Если подземный горизонт не заражён, то через месяц, может, два. Если заражён… — я не стал договаривать. Все поняли.

— Источник Наро, — сказал Варган. Он знал про расщелину, знал про чистый ключ, бивший из скальной трещины четыре часа ходьбы к юго-западу. Наро оставил метки, и мы нашли его ещё до осады, во время первой экспедиции.

— Да, — подтвердил я. — Скальная трещина, питание из глубинного горизонта, ниже Кровяных Жил. Мор туда не добрался. Четыре часа туда, четыре обратно, один человек унесёт двадцать литров, если есть бурдюки.

— Бурдюки есть, — Кирена кивнула. — Четыре штуки, из шкуры Трёхпалой. Шестьдесят литров, если все заполнить.

— Тогда трое, — Аскер повернулся к Варгану. — Тарек?

— Тарек и двое зелёных, — ответил Варган. — Туда по ручью, обратно по Корневой Тропе. Засветло управятся, если выйдут через час.

Я добавил:

— Заодно разведка. Тропа на север ведёт к Каменному Узлу — нам нужно знать, проходима ли она. Руфин молчит месяц, караван не пришёл, связь нулевая. Если торговый путь мёртв, нам придётся искать альтернативу.

Аскер слушал, чуть наклонив голову. Потом посмотрел на меня и сказал:

— Ты остаёшься.

Я кивнул. Он прав, и мы оба это знали. Двое красных в загоне, одиннадцать жёлтых, культура плесени, которую нужно обслуживать, и сорок три человека, для которых я был единственным, кто стоял между ними и следующей смертью. Выйти за стену на восемь часов — роскошь, которую деревня не могла себе позволить.

— Я выйду на охоту, — сказал Варган.

Аскер повернулся к нему. Бран поднял голову. Кирена замерла. Лайна моргнула и посмотрела на Варгана так, будто он сказал что-то на незнакомом языке.

— Бедро, — сказал Аскер.

— Бедро держит. — Варган чуть двинул левой ногой, перенёс на неё вес и тут же вернул обратно. Движение было быстрым, но я заметил, как на долю секунды побелели костяшки пальцев на его руке. — Ловушки ещё стоят, южный ряд. Проверю их и пройду к водопою у восточного ручья. Мелкая дичь туда уже вернулась, я слышал её ночью.

— Один? — спросила Кирена.

— Один быстрее. А людей у нас нет. — Он посмотрел на неё без вызова, без бравады, просто констатировал. — Тарек на разведке, у Дрена рёбра сломаны. Остальные охотники или мертвы, или еле ходят. Кто пойдёт?

Никто не ответил.

— Бран, — Аскер повернулся к кузнецу. — Сжигание?

— К вечеру закончим. Восточный сектор последний. Завтра уже зачистка: обойти периметр, проверить, не осталось ли тел в кустарнике.

— Лайна, на тебе пациенты. Кирена займётся координацией. Горт в мастерской, — Аскер перечислял, и каждое имя звучало как гвоздь, вбитый в доску распределения. — Остальные зелёные на бригады Брана. Дети и старики, на вас сбор грибов внутри периметра, если найдутся.

Он опустил руку, и совет закончился. Люди начали вставать и расходиться молча, по своим задачам. Деревня функционировала, как организм после тяжёлой операции: каждое движение осознанное, каждый калорий на счету, каждый час, как маленькая победа над инерцией вымирания.

Я задержался у пня. Варган уходил к южным воротам, и я смотрел на его спину, на то, как он ставит левую ногу чуть шире обычного, чуть осторожнее, с едва заметным наклоном корпуса вправо. Охотник, идущий в лес с мышцей, которая работает на семьдесят процентов.

Я мог бы его остановить. Мог бы сказать: рубцовая контрактура, реабилитация три недели, без неё — хромота, с хромотой придёт инвалидность. Мог бы назвать латинские термины, которые здесь не значили ничего, и нарисовать на черепке схему мышечных волокон, и объяснить, что каждый шаг без разминки — это микротравма, которая закрепляет ограничение.

Не сказал. Потому что Варган знал своё тело лучше, чем я знал свои латинские термины, и шёл не от безрассудства, а от понимания, простого и жестокого: сорок три рта, два дня еды, один охотник на ногах.

…

Мастерская встретила меня привычным запахом, но к нему добавился новый оттенок, который замечал последние двое суток: что-то свежее, почти озоновое, идущее от самого контура, когда я позволял ему работать вхолостую. Запах чистой энергии, если у энергии бывает запах. Скорее всего, озон, образующийся от микроэлектрических разрядов в тканях. Интересный побочный эффект Первого Круга, который заслуживал отдельной записи на черепке, но сейчас было не до черепков.

Горт уже расставил склянки на рабочем столе, ведь это его утренний ритуал, ставший автоматическим. Грибной бульон — четыре порции, мутно-жёлтый, с характерным пенициллиновым запахом. Ивовая кора, нарезанная полосками — двенадцать штук. Горшок с культурой Наро стоял в углу, накрытый тканью, и я подошёл к нему первым делом, как подходил каждое утро, проверить, жива ли.

Снял ткань. Концентрические кольца плесени расширились за ночь — полмиллиметра, может, чуть больше. Обычный прирост, который давал одну варку бульона раз в пять-шесть дней, и этого хватало, когда пациентов было пятеро, но теперь, когда каждый день мог принести новых больных, «раз в пять-шесть дней» звучало как приговор.

Я положил ладонь рядом с горшком. Контур откликнулся мгновенно привычным теплом в груди, и Рубцовый Узел отозвался один раз — коротко, как удар камертона. Энергия пошла по знакомому маршруту.

Прошлой ночью, на крыше, когда я не мог уснуть и считал кристаллы в ветвях, положил ладонь на камень и попробовал кое-что — направить поток не по контуру циркуляции, а за его пределы, через точку контакта в объект. Камень нагрелся. Три секунды, радиус восемь сантиметров, температура градусов пятьдесят, может, шестьдесят. Ничего впечатляющего. Я не мог расплавить металл или поджечь дерево, но мог контролировать тепло с точностью, недоступной ни одному костру.

Теперь я хотел проверить, что этот контролируемый поток делает с живой органикой.

Ладонь легла на край горшка. Глина была прохладной и шершавой, и через неё я чувствовал то, что не чувствовал руками — витальную сигнатуру плесени, слабую, ритмичную, как пульс насекомого. Культура жила, и жила медленно, в своём темпе, который определялся температурой, влажностью и запасом питательной среды на жировой основе.

Я пустил поток. Энергия прошла через глину, через жировой субстрат и коснулась мицелия.

Реакция была мгновенной.

Я увидел, как тусклая сигнатура плесени вспыхнула. Кольца роста начали двигаться видимо, в реальном времени, край колонии продвигался по субстрату, выбрасывая новые гифы, каждая из которых ветвилась, удлинялась, захватывала свежий участок жировой среды.

Двадцать секунд. Тридцать. Минута.

Я отнял руку. Край колонии продвинулся на два миллиметра — суточная норма за шестьдесят секунд!

РЕЗОНАНСНАЯ СТИМУЛЯЦИЯ (новая техника).

Эффект: ×48 скорость роста при контактном потоке.

Длительность воздействия: 1 мин.

Расход энергии: 4 % от полного контура.

Ограничение: перестимуляция (3 мин) =

гибель культуры от истощения субстрата.

Применение: ускоренное выращивание

лекарственных культур.

Три минуты — это условный потолок. Плесень, разогнанная до ошеломительной скорости, сожрёт питательную среду за три минуты и погибнет от голода, как двигатель, которому дали полный газ на пустом баке.

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы осознать масштаб. Потом я накрыл горшок тканью и сел на табуретку.

Грибной бульон — сейчас единственный антибиотик, который у нас был. Единственное средство, способное подавить бактериальную компоненту Мора, когда мицелий уже мёртв, а вторичная инфекция ещё жива. До сегодняшнего дня я экономил его каплями, буквально каплями, растягивая недельную варку на пятерых пациентов. Теперь мог позволить себе лечить, а не только поддерживать.

Я взял кусок ивовой коры со стола. Полоска длиной с ладонь, сухая, жёсткая, свёрнутая в трубку. Салицин, гликозид, аналог аспирина.

Что если?..

Положил кору на ладонь и пустил поток. Температура в точке контакта поднялась медленно: тридцать пять, сорок, сорок пять. Витальное зрение показывало, как структура коры реагирует на нагрев: клеточные стенки размягчаются, межклеточные каналы расширяются, и гликозиды начинают выходить из клеток в межклеточное пространство. При сорока пяти градусах, не при ста.

Потому что контактный нагрев был другим — огонь нагревает снаружи внутрь, неравномерно, с градиентом температуры от поверхности к сердцевине. Контур нагревал изнутри, равномерно, каждую клетку одновременно.

Через минуту кора в моей руке размягчилась, и на коже выступила влага — прозрачная, с горьковатым запахом, характерным для салицина. Я слизнул каплю с тыльной стороны ладони. Горечь была чистой, без примеси танинов, которые обычно давали побочный вкус при кипячении, потому что танины разрушаются при семидесяти градусах, а я не поднимал температуру выше пятидесяти.

Выход активного вещества выше на двадцать процентов минимум. Ладонь, контур, контроль и экстракт, которого хватит на двух пациентов вместо одного.

Пальцы покалывало. Я посмотрел на ладонь и увидел, что капилляры в коже расширены, приток крови увеличен, тело компенсирует энергозатраты. Шесть процентов контура ушло на минуту контактной экстракции. Плесень съела четыре процента. Итого десять за утро, и лёгкая усталость в руке, похожая на ту, что бывает после долгого письма.

Тридцать циклов до полной усталости контура. Тридцать минут полезной работы в день, если тратить по минуте на операцию. Не бесконечность, но достаточно, чтобы изменить расклад.

Я достал черепок и заострённую палочку. Запись номер шесть в моей библиотеке:

Контактный нагрев. Резонансная стимуляция. Ограничения: 3 мин для культур (истощение среды), 6 % контура на мин экстракции. Суммарный ресурс: ~30 мин/день. Применение: ускоренный рост плесени, мягкая экстракция гликозидов, прижигание ран (теоретич.), активация ингредиентов без огня.

Горт стоял у двери и смотрел на меня. Я не слышал, когда он вошёл, но по его лицу понял, что стоит давно. Он держал в руках миску с водой и тряпку, и застыл на полушаге, глядя, как кора размягчается в моей ладони без видимой причины.

— Это новое, — сказал он.

— Да.

— После той ночи. После пня.

— Да, — повторил я. — Многое изменилось.