Читаем Змий из 70х онлайн бесплатно

Пробуждение напоминало мучительное всплытие со дна заросшего водорослями пруда. Сначала вернулся слух. В тишине раздавалось ритмичное, назойливое тиканье — так стучали старые механические будильники, которые бывшая жена когда-то скупала на блошиных рынках ради винтажной эстетики. Затем пришло осязание. Вместо привычного шелка простыней кожа ощутила плотную, чуть грубоватую ткань, пахнущую стиральным порошком с неуловимой ноткой лаванды.

Разлепить веки удалось с огромным трудом. Головная боль пульсировала в висках, словно кто-то методично вбивал туда хирургические гвозди без анестезии.

Последнее воспоминание из прошлой жизни — визг тормозов на Садовом кольце, ослепительный свет фар встречного грузовика и совершенно идиотская мысль о недопитом коллекционном виски. Блестящий хирург, светило частной медицины, человек, способный послать к черту министра за глупые советы в операционной, закончил свой путь в груде искореженного металла.

Но почему тогда бьется сердце? И где, черт возьми, находится это тело?

Ступни коснулись гладкого, натертого мастикой паркета, уложенного «елочкой», и по коже пробежала легкая дрожь от утренней прохлады. Комната совершенно не походила на роскошный пентхаус. Высоченные потолки с лепниной, тяжелые портьеры вишневого цвета, массивный дубовый шкаф. На прикроватной тумбочке надрывался тот самый будильник марки «Слава», а на спинке стула небрежно висел пиджак, крой которого заставил бы современного портного схватиться за сердце.

Шаг к окну дался нелегко — голова предательски кружилась. Из-под неплотно задернутых штор пробивался свет. Резкий рывок ткани — и в лицо ударило яркое весеннее солнце, а в нос ворвался густой, одуряющий запах цветущей сирени.

За стеклом не было привычных стеклянных высоток и пробок. По широкому проспекту неспешно катили пузатые троллейбусы, «Волги» с оленями на капотах и юркие «Москвичи». На противоположной стороне улицы между двумя колоннами сталинского ампира алел огромный кумачовый плакат: «Планы партии — в жизнь!».

— Занятно, — хрипло сорвалось с губ, и собственная интонация показалась чужой. Голос звучал глубже, бархатистее.

Поиски ванной привели к массивной белой двери с латунной ручкой. Внутри пахло хвойным мылом и сыростью. Над фаянсовой раковиной висело зеркало в простой деревянной раме. Взгляд поднялся к отражению… и замер.

Оттуда смотрел совершенно незнакомый человек.

Вместо привычной легкой седины и усталых морщин сорокапятилетнего циника, зеркало отражало молодого мужчину пугающей, почти журнальной красоты. Высокие скулы, волевой подбородок, чуть насмешливый изгиб губ. Густые волосы цвета чистейшей платины слегка растрепались после сна. Но главное — глаза. Радужка отливала глубоким, мистическим фиалковым цветом. Такая мутация встречалась один раз на миллион.

Длинные, изящные пальцы коснулись лица. Пальцы виртуозного хирурга. Кожа без единого шрама.

— Ну здравствуй, красавчик, — губы тронула усмешка. — Кажется, мы теперь в одной лодке. Вопрос только в том, в каком мы году и как тебя зовут.

Ответы нашлись быстро. На письменном столе в гостиной, рядом со стопкой медицинских журналов, лежал серый паспорт с гербом Советского Союза.

«Змиенко Альфонсо Исаевич. Год рождения: тысяча девятьсот сороковой. Место рождения: Мадрид, Испания».

Громкий, искренний смех разорвал тишину квартиры. Альфонсо. Надо же было так назвать ребенка в Советском Союзе. Впрочем, место рождения и отчество намекали на весьма нетривиальную биографию. Пазл начал складываться. Судя по роскошной обстановке квартиры в центре Москвы, папаша Исай был птицей высокого полета — скорее всего, дипломатом или разведчиком, работавшим под прикрытием. А матушка, подарившая эту экзотическую внешность, явно не стояла у станка.

Рядом с паспортом обнаружился отрывной календарь. На листочке крупно значилось: «Пятнадцатое мая. Тысяча девятьсот семидесятый год».

— Семидесятый, значит, — пальцы перелистнули страницы медицинской карты, лежавшей неподалеку. — Расцвет застоя. Антибиотиков нормальных нет, про ультразвук можно забыть, томограф звучит как заклинание. Идеальные условия для работы.

Паника? Нет, паника — удел слабых. В прошлой жизни смерть не раз отступала перед его скальпелем. Риск был привычной средой обитания. И если судьба решила подкинуть такую изящную шутку — переселить гениального врача в тело заморского принца в советских реалиях, — игра пойдет по его правилам.

На кухне обнаружилась турка, банка вполне сносного на вид кофе из спецпайка и механическая кофемолка. Пока ручка перемалывала зерна, в голове начали всплывать обрывки чужой памяти. Не как фильм, а как яркие вспышки.

Первая Градская больница. Белые коридоры. Должность — старший ординатор хирургического отделения. Главврач — тучный номенклатурщик, вызывающий лишь презрение. Операционная медсестра Тамара, суровая, но втайне влюбленная в этот заграничный лоск.

Горячий, горький напиток окончательно прояснил мысли.

— Что ж, товарищ Змиенко, — взгляд скользнул в окно на просыпающуюся столицу. — Пора идти лечить строителей коммунизма.

Процесс одевания не занял много времени, хотя гардеробу позавидовал бы любой московский фарцовщик. Идеально белая сорочка, темно-синие брюки со строгими стрелками и легкий светлый пиджак. Галстук, кожаный портфель, куда отправились фонендоскоп и пара медицинских журналов на английском языке.

На улице весна брала свое. Прозрачный, свежий воздух без привычного столичного смога пьянил. Мимо спешили люди: женщины в крепдешиновых платьях, мужчины в мешковатых костюмах. По тротуару летящей походкой шел человек, вслед которому постоянно оборачивались девушки. Фиалковые глаза и внешность кинозвезды работали безотказно.

Зеленоглазая «Волга» притормозила у обочины. Водитель в кепке хмуро посмотрел на щеголеватого пассажира.

— В Первую Градскую, шеф.

Портфель небрежно опустился на колени поверх дерматинового сиденья.

— Захворал, что ли? — буркнул таксист, выруливая в поток.

— Трудиться еду. Спасать человечество от последствий его собственной глупости.

Таксист хмыкнул, но промолчал. Всю дорогу за окном мелькала удивительно чистая, просторная и какая-то наивная Москва. Никакой навязчивой рекламы, только лозунги и афиши кинотеатров. Очереди у бочек с квасом, автоматы с газированной водой, где все пили из одного граненого стакана. С точки зрения эпидемиологии — кошмар, с точки зрения атмосферы — бесценно.

Больница встретила привычным симфоническим гулом: звон стерилизаторов, шарканье больничных тапочек, запах хлорки, мастики и эфира. Этот язык был понятен лучше всего на свете.

В гардеробе путь преградила баба Нюра — бессменная хранительница пальто и плащей.

— Ой, Альфонсо Исаевич, касатик! — всплеснула руками старушка, забирая пиджак. — А ты сегодня прям как с картинки! Жениться, что ли, надумал?

— Только на вас, Нюра, — ослепительная улыбка тронула губы хирурга, пока руки привычно накидывали выглаженный белый халат поверх сорочки. — Как только ваш дед Степан даст развод, сразу в ЗАГС.

Старушка зарделась, довольно посмеиваясь. Халат остался расстегнутым на верхние пуговицы — мелкое нарушение формы, которое благодаря статусу и внешности всегда сходило с рук.

Ординаторская хирургического отделения располагалась на третьем этаже. Дверь поддалась легко, впуская в прокуренную комнату.

Внутри находились двое. Петр Сергеевич, парторг отделения и по совместительству посредственный хирург, увлеченно мусолил кончик химического карандаша над кипой бумаг. В кресле у окна дремал дежурант Слава с темными кругами под глазами.

— Змиенко, — недовольно проворчал парторг, не поднимая головы. — Опять опаздываете на утреннюю пятиминутку. Заведующий уже рвал и метал. Ваше буржуазное происхождение не дает права плевать на трудовую дисциплину советского врача.

Портфель мягко опустился на стол. Взгляд с интересом остановился на парторге. В прошлой жизни таких специалистов увольняли в первый же день испытательного срока.

— Петр Сергеевич, дорогой вы мой человек, — голос звучал мягко, как бархат, но в нем отчетливо звенел металл. — Если бы я присутствовал на каждой вашей пятиминутке, слушая, как вы переливаете из пустого в порожнее про соцсоревнования, кто бы тогда оперировал ваши «нетипичные случаи», которые вы так технично скидываете на меня каждую неделю?

Лицо парторга пошло красными пятнами. Воздух со свистом втянулся в легкие для гневной тирады про моральный облик, но дверь ординаторской резко распахнулась.

На пороге стояла Тамара Петровна, старшая медсестра. Суровая, строгая, затянутая в накрахмаленный халат так туго, будто носила под ним рыцарские доспехи.

— Змиенко, в приемный покой. Срочно, — коротко бросила она, игнорируя парторга.

Вся леность слетела в долю секунды. Спина выпрямилась, движения стали резкими и точными.

— Что у нас, Томочка?

— Скорая привезла. Мужчина, пятьдесят лет. Острый живот. Подозревают прободную язву, но давление падает слишком быстро. Заведующий требует вас.

— Иду.

Широкий шаг по коридору заставлял Тамару почти бежать следом.

— Что еще? — вопрос прозвучал на ходу. — Анамнез?

— Жена говорит, вчера много пил на юбилее начальника цеха. Утром рвота, резкая боль под ребрами. Дали спазмолитики, не помогло. Скорая колола наркотические обезболивающие, без эффекта.

— Обезболивать острый живот до постановки диагноза, — сквозь зубы процедил Альфонсо. — Великолепно. Обожаю нашу службу спасения.

В приемном покое творился привычный бедлам. На каталке корчился тучный мужчина с серым, покрытым испариной лицом. Рядом суетился заведующий отделением, Николай Иванович — врач старой школы, хороший теоретик, но давно потерявший хватку за столом хирурга.

— А, Змиенко! Наконец-то, — Николай Иванович нервно вытер лоб платком. — Классическая прободная. Готовьте к экстренной резекции желудка. Я сам ассистировать буду.

Фиалковые глаза сузились, сканируя пациента. В прошлой жизни больного бы уже загнали на томограф и взяли развернутые анализы крови. Здесь в арсенале оставались только глаза, уши и руки.

Дыхание поверхностное, частое. Лицо серое, но губы отливают синюшным оттенком.

— Расстегните рубашку, — прозвучала короткая команда.

— Зачем? На стол надо, живот доскообразный! — возмутился заведующий.

— Рубашку, — тон не терпел возражений.

Тамара Петровна, повинуясь выработанному рефлексу, мигом расстегнула пуговицы. Длинные пальцы легли на пульс пациента, пока взгляд всматривался в набухшие вены на шее. Затем фонендоскоп коснулся не живота, а грудной клетки.

Тишина в приемном покое стала звенящей. Осмотр длился секунд тридцать.

— Никакой резекции не будет, Николай Иванович, — хирург выпрямился, сдергивая фонендоскоп с шеи.

— С ума сошли, Змиенко⁈ Животы — наша епархия! Симптом воспаления брюшины налицо!

— Это отраженная боль, — последовал спокойный ответ. — Тоны сердца глухие, как в танке, шейные вены раздуты, а пульс нитевидный и парадоксальный. На вдохе исчезает. Это не язва. Это тампонада сердца. Скорее всего, инфаркт с разрывом стенки и кровотечением в околосердечную сумку.

Заведующий замер. В семидесятом году поставить такой диагноз без снимков и кардиограммы в условиях приемного покоя считалось высшим пилотажем, граничащим с шаманством.

— Вы… уверены? — пролепетал он, теряя весь номенклатурный апломб.

— Уверен. Тамара, немедленно каталку в реанимацию. Зовите кардиологов и готовьте набор для пункции. Длинную иглу, шприц на пятьдесят кубиков. Живо!

Механизм завертелся. В крови бурлил адреналин — самый сильный наркотик в мире. Неважно, какой на дворе год, как звучит новое имя и почему произошел этот перенос во времени. Пока бьется сердце пациента, хирург остается богом в белом халате.

В реанимации прибежавшим кардиологам не дали даже раскрыть рот. Грудь пациента пожелтела от йода. Пальцы нащупали мечевидный отросток.

— Местную новокаином, — прозвучало требование. — Иглу.

Длинная игла уверенно вошла под углом, направляясь к левому плечу пациента. Поршень шприца потянулся назад. Секунда, две, три… В колбу хлынула темная, густая кровь. Пациент на столе резко выдохнул, напряжение на его лице начало спадать.

— Получили, — тихий голос констатировал факт, пока шприц выкачивал жидкость. — Давление?

— Поднимается, Альфонсо Исаевич! — голос медсестры дрожал от восторга. — Сто на шестьдесят. Тоны сердца стали громче.

Окровавленный шприц перекочевал в руки онемевшего кардиолога.

— Пациент ваш, коллеги. Стабилизируйте и решайте, что делать с инфарктом. Смерть от прободной язвы отменяется.

Стянутые перчатки полетели в эмалированный таз. В коридоре стоял бледный Николай Иванович.

— Исаевич… — тихо начал заведующий. — Как ты понял?

Манжеты белоснежной сорочки под халатом легли безупречно ровно. На губах заиграла та самая фирменная, слегка насмешливая улыбка заморского принца.

— Интуиция, Николай Иванович. И немного испанской магии. Пойду, пожалуй, выпью чаю. А то от советского адреналина ужасно сохнет в горле.

Ординаторская встретила благословенной тишиной. Парторг Петр Сергеевич куда-то испарился — видимо, побежал строчить докладную или просто решил не попадаться на глаза после триумфа «буржуазного элемента».

Чайник на маленькой электрической плитке уютно сипел, пуская в потолок тонкую струйку пара. В шкафчике нашлась початая пачка индийского чая «со слоном» — настоящая роскошь по нынешним меркам, явно чья-то благодарность прошлому владельцу тела.

Стекло негромко звякнуло о мельхиор подстаканника. Горячий, обжигающе крепкий напиток приятно согрел горло, смывая горьковатый привкус адреналина и больничной суеты. Нужно было выдохнуть и разложить мысли по полочкам. Советская медицина семидесятых оказалась суровой реальностью, где выживание пациента зависело не от умных машин, а исключительно от чутья и твердости рук хирурга. Идеальный вызов для того, кто привык считать себя лучшим.

Дверь тихо скрипнула. На пороге возникла Тамара Петровна. Строгая броня ее накрахмаленного халата словно слегка помялась, а во взгляде, обычно суровом и непреклонном, читалось нечто похожее на благоговение.

— Альфонсо Исаевич… — начала медсестра, неуверенно переминаясь с ноги на ногу. — Николай Иванович там в кабинете валерьянку пьет. Говорит, вы колдун.

Губы тронула легкая, снисходительная усмешка. Фиалковые глаза хитро прищурились сквозь пар от чайного стакана.

— Скажите ему, Томочка, что колдовство — это по части мракобесов и цыганок на вокзале. А у нас тут чистая наука и немного анатомической удачи.

Тамара подошла ближе, машинально поправляя и без того идеальную стопку историй болезней на столе.

— Как вы узнали про сердце? Ведь живот доскообразный был, классика язвенного прободения!

Длинные пальцы виртуозно крутанули химический карандаш, словно барабанную палочку.

— Пациенты и их родственники часто ошибаются, Тамара Петровна. А вот пульс и вены на шее не врут никогда. Кстати, о прекрасном… Вы сегодня совершенно ослепительны. Этот строгий медицинский чепец невероятно подчеркивает цвет ваших глаз.

Щеки старшей медсестры мгновенно залил густой, девичий румянец. Вся партийная строгость улетучилась, уступив место смущенной женственности. Перед этим заморским обаянием пасовали даже самые стойкие комсомолки.

— Скажете тоже, Альфонсо Исаевич! Засмущаете старую работницу, — она махнула рукой, пряча улыбку.