Читаем Змеи Ташбаана (СИ) онлайн бесплатно

========== Глава первая ==========

Красивое смуглое лицо принца Зайнутдина выражало беспокойство. Густые черные брови непрерывно хмурились, тонкие губы то сжимались в единую линию, то приоткрывались вновь, будто принц хотел что-то сказать, но не решался, а длинные чуткие пальцы постоянно теребили щедро умасленную и неестественно блестящую прядь длинных волос.

— Какие думы омрачают ваше чело, о милостивый господин? — елейным голосом спросил Великий визирь Ахошта, видя, что принц уже готов вскочить с раскиданных по узорчатому ковру подушек и начать метаться по покоям из угла в угол. Зайнутдин бросил настороженный взгляд на длинный свиток в руках согнувшегося перед ним горбуна-визиря и спросил ломким мальчишеским голосом:

— Можете ли вы поручиться, о мудрейший из мудрецов, что все эти тарханы действительно поддержат меня, когда мой отец — да живет он вечно! — покинет этот мир? Затеянная нами игра слишком опасна, чтобы в ней было под силу выстоять в одиночку.

— Вам не о чем беспокоиться, о светлейший принц, — закачал визирь седой головой в огромном желтом тюрбане, украшенном крупным, с голубиное яйцо, бриллиантом. — Никто из тарханов не желает видеть на калорменском троне… — Ахошта выдержал паузу и закончил с едва уловимой насмешкой, — осла.

— От этого он не становится менее опасен, — ответил ничуть не убежденный его словами Зайнутдин.

Принц боялся старшего брата, как огня. И одновременно с тем почти боготворил его, желая во всем походить на Рабадаша. И превосходить его, почему и возжелал теперь отцовского трона в обход законного наследника. Порой Зайнутдин и сам затруднялся сказать, какое из обуревавших его чувств было сильнее: страх перед кронпринцем, зависть к нему или почти раболепное почтение.

Великому визирю же вражда между принцами была лишь к выгоде. Зайнутдин по натуре был куда более робок и управляем, чем властный и несдержанный — хотя и значительно поумневший после того, как этот нарнийский демон вынудил его побывать в ослиной шкуре — Рабадаш. Буйную натуру кронпринца давно уже не сдерживал даже сам великий тисрок, и если Рабадаш до сих пор не избавился от отца, то лишь потому, что сыновья почтительность всё же перевешивала жажду власти.

Да и не забыл еще Ахошта, как кронпринц обращался с ним, словно с последним рабом, недостойным даже чистить конюшни во дворце великого тисрока. Как не только поносил визиря последними словами, но и отвешивал ему пинков. Пусть с того дня минуло уже целых шесть лет, но Ахошта ничего не забыл и не намеревался прощать.

— Ваш брат смертен, как и все мы, о достопочтеннейший принц, — ответил Великий визирь, и лицо Зайнутдина даже посерело от охватившего его страха.

— Вы уверены, что это необходимо? — почти шепотом спросил принц, но в стремлении сохранить Рабадашу жизнь Зайнутдином двигала отнюдь не братская любовь. — Он сражается куда лучше меня.

У кронпринца за плечами был не один десяток военных походов и откровенно разбойничьих набегов, а у Зайнутдина — лишь мечты о воинской славе. Рабадашу всё же нельзя было отказать в уме и до его авантюры с нарнийской королевой, а потому, отправляясь в поход, он никогда не брал с собой младших братьев. Из двух дюжин сыновей великого тисрока истинным воином был лишь один.

— Вам нет нужды сражаться с ним самому, о светлейший господин, — елейно улыбнулся Ахошта. Случись подобное, и визирю пришлось бы сажать на калорменский трон уже третьего из сыновей тисрока, поскольку в поединке Рабадаш разорвет Зайнутдина, как дикий волк разрывает слепого щенка.

— Тогда, — с сомнением протянул принц, — напишите тарханам, что я согласен на их предложение.

— Как вам будет угодно, о благороднейший из сыновей великого тисрока, да живет он вечно! — согнулся до самого пола визирь, пряча насмешливую улыбку, искажавшую его и без того некрасивое лицо. Зайнутдин, разумеется, не станет даже подписывать этого письма, боясь, как бы оно не попало не в те руки. А вернее, в руки старшего из сыновей великого тисрока.

— Я щедро вознагражу вас, когда сяду на трон, — пообещал принц, вновь начав теребить прядь длинных черных волос. — Скажите мне, о мудрейший, чего вы желаете?

— Лишь видеть на троне Калормена достойного правителя, — льстиво ответил Ахошта. Ибо чего еще было желать Великому визирю и тархану одной из богатейших сатрапий, как не послушной марионетки в венце тисрока? У Ахошты было всё, кроме возможности самому править империей. — Для меня не будет лучшей награды, чем знать, что наследие наших предков отныне в надежных руках.

Принц улыбнулся, польщенный столь лестными словами и не понимающий, что Ахошта говорит отнюдь не о нем, и коротко махнул рукой, давая понять, что больше не нуждается в обществе Великого визиря. Тот покорно поклонился еще раз и попятился к высоким дверям из красного дерева, не смея повернуться к сыну великого тисрока спиной и оскорбить его недостойным видом.

Дело было, считай, сделано, думал Ахошта, направляясь в покои тисрока и едва заметно улыбаясь собственным мыслям. Все лекари повелителя говорили, что тот не проживет и недели, сведенный в могилу старостью и болезнью, а уж после этого Ахоште не составит труда отправить на плаху его старшего сына. Визирь не впервые ловил себя на мысли, что многим обязан этому нарнийскому демону в обличии льва. Из-за его проклятия Рабадаш был по сути заперт в Ташбаане, загнан в ловушку, из которой нет выхода, и когда за ним придут солдаты Зайнутдина, отступать кронпринцу будет некуда. Никто не поможет ему и не поддержит.

Так думал Великий визирь, входя, низко согнувшись и семеня крохотными шажками, в покои тисрока. И едва не споткнулся, сбившись с шага, когда увидел у постели повелителя не только пару высоких мужских сапог с загнутыми носами, но и две выглядывающие из-под узкой красной юбки ножки в расшитых золотой нитью туфельках.

— Ты можешь подняться, о мудрейший из мудрецов, — прошелестел тисрок со своего необъятного ложа, и визирь послушно выпрямился. Лишь для того, чтобы убедиться в своих подозрениях. Его не смутило увидеть здесь то же смуглое лицо с тонкими усиками и подведенными черной краской глазами, что он лишь недавно лицезрел в покоях принца Зайнутдина. Принц Шараф был его близнецом, младшим из двоих принцев и куда более разумным, но полагавшим, что его удел — во всем поддерживать Зайнутдина, а потому не представлявшим для Ахошты никакой опасности. Но куда меньше визирю понравилось увидеть у постели тисрока женщину в ярко-красном сари, скрывавшим одну ее руку, но оставлявшим открытой другую, бережно державшую в унизанных кольцами пальцах безвольную ладонь тисрока.

Джанаан, любимейшая из дочерей великого тисрока и правительница трех сатрапий по праву вдовы тархана Амаудира и матери его двоих еще не вошедших в возраст сыновей. Джанаан, Жемчужина Калормена и прекраснейшая из потомков Таша неумолимого и неодолимого, от которого вели свой род все правители империи. Джанаан Белая Змея, как порой называли ее недовольные тарханы, хотя кожа ее была оливково-смуглой, а одежды куда чаще красными или синими, чем белыми. Ее матерью была наложница с севера, белокурая и светлокожая, но от нее принцесса унаследовала лишь холодные, зеленые с голубым отливом глаза. На удивление гармонично сочетавшиеся с золотистой кожей и темно-каштановыми волосами, о чьем блеске и тяжести грезил по ночам едва ли не каждый мужчина Калормена, будь он хоть последним из бедняков, хоть богатейшим из тарханов. Принцессе было уже тридцать лет, но с годами ее красота становилась лишь ярче и чувственнее, и даже не будь она первой красавицей Калормена, любимая дочь тисрока по-прежнему оставалась бы завидной партией даже для самого могущественнного тархана. И каждый вельможа не оставлял попыток завоевать ее гордое сердце.

Но Белая Змея за всю свою жизнь любила лишь троих мужчин, и двое из них были ее сыновьями. А потому в народе поговаривали, будто первым мужчиной Джанаан был ее собственный брат, и хотя Ахошта не знал, сколько истины в этих сплетнях, они едва ли его удивляли. Рабадаш всегда брал, что хотел, а тисрок настолько любил этих двоих из своих многочисленных сыновей и дочерей, что, вероятно, простил бы им даже столь позорную связь. Но даже если эти слухи не были правдой, Джанаан по-прежнему оставалась угрозой для Великого визиря. Единственная, кому Рабадаш доверял почти так же, как самому себе, Джанаан обожала старшего брата не меньше и желала видеть на троне лишь его одного. Она не согласится увенчать короной никакого иного из сыновей тисрока.

Джанаан приветствовала Великого визиря одним только взмахом длинных вычерненных ресниц и вновь повернула лицо к отцу, позволив Ахоште лишь любоваться ее точеным профилем и абрисом тяжелой полной груди под ярко-красной тканью. Длинные густые волосы принцессы были подняты вверх, образуя на ее голове корону прекраснее, чем венец правителя Калормена, но не уложены в сложную прическу, а свободно рассыпа́лись по плечам и спине, щедро умащенные, как и каждый дюйм ее оливковой кожи, розовым маслом и завитые в крупные локоны. Какой мужчина не пожелал бы коснуться этих кудрей и намотать их на кулак?

— Что привело тебя в мои покои, о мудрейший из мудрецов? — прошелестел тисрок, недовольный тем, что горбун-визирь так пристально смотрит на его любимую дочь.

— Лишь заботы о твоем самочувствии, о повелитель, да живешь ты вечно! — льстиво ответил Ахошта. Тисрок Калормена — живое божественно в глазах его смиренных подданных.

— Вам не было нужды утруждаться, — улыбнулся принц Шараф, тем не менее подарив визирю взгляд, ясно говоривший, что принц не хуже него понимает, какую опасность несет Джанаан одним своим присутствием. — Моя прекрасная сестра позаботится о самочувствии отца — да живет он вечно! — куда лучше, чем сотня лекарей.

— Ты льстишь мне, возлюбленный брат, — ответила принцесса приятным грудным голосом и едва заметно улыбнулась подкрашенными темно-красной краской губами.

— Мне не сообщили о вашем прибытии, светлейшая госпожа, — заметил Ахошта, по-прежнему неприятно пораженный и самим появлением Джанаан в столице, и тем, что никто не удосужился поставить его в известность.

Принцесса улыбнулась еще раз, но уже отнюдь не так ласково.

— У вас и без того хватает государственных забот, о мудрейший из мудрецов, — ответила Джанаан, и в ее голосе уже не было и тени этой улыбки. Столь же ясно дала визирю понять, что о ее появлении умолчали намеренно. – Особенно в столь темный час, когда отец мой — да живет он вечно! — болен, а брат предпочитает трудам быструю скачку.

После пребывания в ослиной шкуре у Рабадаша появилась привычка часами носиться по окрестностям Ташбаана верхом на злющем черном жеребце. Прежде любивший в любое мгновение сорваться из дворца и отправиться в военный поход, кронпринц тяжело приносил свое вынужденное заточение, и лишь верховые прогулки спасали его слуг и вельмож от постоянных вспышек кронпринцевой ярости. Порой Рабадаш проводил в седле целый день, но теперь болезнь отца вынуждала его возвращаться еще до полудня и вновь запирать себя во дворце Ташбаана. Ахошта же предпочел бы, чтобы кронпринц и дальше носился по холмам, сколько ему вздумается, поменьше вникая в государственные дела и не мешая плести заговоры за его спиной. Особенно желательно это было сегодня. Знал Рабадаш о приезде сестры заранее или нет — разумеется, знал, а Ахошта не первый год мечтал добраться до его личных писем, особенно к сестре, — но Джанаан в любом случае не смогла бы назвать брату точного часа. И чем позже он узнает, тем больше у Великого визиря будет времени, чтобы придумать, как развести этих змей по разным углам дворца.

Но не успело солнце подняться в зенит, как за широким, занавешенным прозрачными шторами окном послышались крики глашатаев.

— Дорогу! Дорогу старшему из сыновей тисрока, да живет он вечно!

А раньше, не без злорадства подумал Ахошта, нехотя поднимаясь с такой удобной груды подушек, кричали «Дорогу наследнику престола!».

Но кто же всерьез станет считать его наследником после того, как в день Осеннего Празднества с него на глазах у пяти тысяч калорменцев слезала ослиная шкура?

Любимейшая из дочерей тисрока — чтоб ей оступиться на мраморной лестнице и сломать свою тонкую шейку, тем самым избавив Ахошту от десятка трудностей! — оказалась во внутреннем дворе куда раньше Великого визиря. Она сменила свое красное сари на белые, больше подходившие ее прозвищу одежды — полупрозрачную блузу с воздушными рукавами и шальвары с широким, расшитым серебром поясом, — и радостно улыбнулась, увидев несущегося ей навстречу огромного черного жеребца. Дьяволом звали коня, и дьяволом был его всадник в тяжелой черной коже и густо-синем шелке. Высокий, широкоплечий, с разметавшимися по плечам и завивавшимися на концах длинными черными волосами, он промчался по двору, едва не сбив с ног замешкавшегося конюха, и спрыгнул с седла с легкостью двадцатилетнего мальчишки.

Черная и белая змея сплелись в объятии, больше подходившем паре страстных любовников, но затем кронпринц взял лицо Джанаан в ладони и запечатлел на ее лбу целомудренный братский поцелуй.

— Я рада видеть тебя, брат, — пропела принцесса, жадно вглядываясь в его красивое смуглое лицо.

— Как я и тебя, сестра, — ответил Рабадаш низким бархатным голосом и, не разжимая рук в темных перчатках, перевел взгляд на семенящего к нему визиря. Тот с трудом удержался, чтобы не поежиться при виде этих агатово-черных глаз, едва уловимо светлевших у самого зрачка и подведенных, как у всех Воинов Азарота, темно-синей краской. Порой Ахоште казалось, что черноглазый дьявол видит его насквозь.

— Вы чего-то хотели, мудрейший? — спросил Рабадаш уже не таким миролюбивым тоном. Будто отвесил неугодному визирю очередной пинок.

— Лишь несколько государственных вопросов, о достойнейший из господ, — залебезил Ахошта, но кронпринц гневно нахмурил черные брови и уже открыто бросил так, словно говорил с обыкновенным конюхом:

— Потом. Сегодня у меня есть дела поважнее.

Льнущая к нему сестра негромко засмеялась в ответ, довольная, что Рабадаш готов бросить всё ради нее одной, и потрепала по холке его коня. Тот негромко заржал и послушно склонил голову ниже. Боевой, обученный кусаться и лягаться и не раз калечивший конюхов, Дьявол никогда не смел даже покушаться на нежные руки принцессы, зная, сколько страшна и разрушительна будет ярость его хозяина.

Ахошта же подумал, что он напрасно отказался от предлагаемых принцем Зайнутдином наград. Когда тот сядет на трон и наденет венец тисрока, а голова его старшего брата украсит собой одно из копий над южными воротами Ташбаана, Великий визирь попросит у нового правителя Джанаан.

***

Едва уловимый, изредка налетающий с востока и пахнущий горькой солью ветерок лениво играл с прозрачными голубоватыми занавесями на балконных дверях. С моря неторопливо ползли тяжелые, окрашенные закатными лучами в багровый цвет тучи – первые предвестники надвигающегося на Калормен сезона дождей.