Читаем Зло онлайн бесплатно

Агафья проснулась рано, часу в четвертом, и потихоньку, как была в одной рубашке и босая, вышла из избы на крыльцо посмотреть, какова погода.

Погода была хорошая. На улице было тихо, безмятежно, и все молчало. Небо было чисто, безоблачно и все усыпано звездами, как-то особенно ярко сверкавшими под утро малыми и крупными точками. Серп месяца, тонкий и молочно-бледный, окруженный какой-то дымкой, висел в беспредельной шири неба, на западе, и тихо горел, точно какая-то далекая, готовая погаснуть лампада…

Легкий морозец, бодрящий и крепкий, чувствовался в воздухе, наполненном каким-то особенным, странным, почему-то нагоняющим на душу тихую грусть, осенним запахом.

Где-то далеко звонили в сторожевой колокол, и удары, мягкие и тоскливо певучие, плыли по воздуху, не нарушая тишины, а, напротив, придавая ей еще более таинственной прелести…

Агафья постояла немного, послушала и, вздрогнув от холода, пошла обратно, в избу.

Здесь она прошла, стуча пятками по полу, к печке и, нащупав в печурке коробочку со спичками, «засветила» висевшую над столом стеклянную небольшую, с каким-то матовым, тусклым, нечищенным стеклом, лампочку.

Свет лампочки осветил всю небольшую, аршин семи-восьми, старую, из почерневшего от времени леса избу и выказал ее убогий и неряшливый вид…

На полу, около передней стены, поперек всей избы, был брошен грязный, засаленный матрасник, на котором, укрывшись с головой дерюжиной, спал, храпя на всю избу, мужик, Агафьин муж, Левон… Рядом с ним, разметавшись и раскинув ручонки, лежал навзничь с разинутым ртом и тоже крепко спал мальчик лет пяти-шести, их сынишка, Спирька…

Большой, черный, с изъеденными ушами кот лежал у него в ногах и, запрокинув морду, усердно «замывал гостей», облизывая себе спину.

Около самого порога в углу лежал на соломе небольшой рыжий, привязанный за шею веревкой, теленок и громко и как-то смешно чмокал губами, как будто бы целовался с кем-то крепко и сочно. От того места, где он лежал, из-под соломы по полу, осевшему к печке, стояла лужа, и от этой лужи шел сильный, острый, щекочущий в горле запах.

На лавках и около печки на казенке валялись какие-то тряпицы, одежонка. На столе в переднем углу стояли чайные чашки и небольшой никелевый самовар…

Засветив лампочку, Агафья слазила на печку за валенками, обула их, надела на себя плохонькое платьишко, подправила на голове под повойником волосы, умылась и, дунув на пальцы, встала посреди избы перед «святыми иконами», висевшими в ящичке, похожем на скворешницу. Она начала молиться богу, то и дело бултыхаясь в землю и громко шепча что-то такое, понятное только ей, где то и дело слышалось то «заступница, матушка»; то «Суси», то «андел господний», и в то же время, шепча молитвы, часто зевала, торопливо крестила рот и скребла голову двумя пальцами левой свободной руки, подправляя волосы под повойник…

Помолившись, она взяла со стола самовар и понесла его ставить к печке. Около печки на скамье стояли ведра с водой и в корчаге лежали уголья. На шестке лежала приготовленная заранее, еще с вечера нащипанная лучина. Устье печки было не закрыто заслонкой, и в печке виднелись дрова, тоже положенные туда с вечера, чтобы утром не возиться и не громыхать ими.

Проходя с самоваром мимо лежавшего на полу мужа, она приостановилась и, легонько толкнув его ногой по голой, высвободившейся из-под дерюжины ноге, сказала вполголоса:

— Левон, а Левон, спишь, что ли?..

— Ну-у-у? — раздалось из-под дерюги, и голая нога спряталась под нее.

— Вставай… свет на дворе… я самовар ставить хочу… иттить мне скоро…

— Успеешь! Чего ты эдакую рань полетишь?.. Чай, не к спеху… Ишь тебя подняло спозаранку… загорелось… не спится…

— Тебе, оглашенному, все рано… аль не выспался? Ночь-то, слава те, господи, год… бока больно!.. Вставай!.. вставай! брось, поди, скотине по клоку… Нонче, должно, не скоро погонят, мороз… Взять-то ей нечего… дай, поди. Лодарь, рад валяться… валяется, как падаль какая!..

Лежавший на полу мужик откинул дерюжину и, поднявшись, сел и вытянул ноги.

— Ра-а-но! — сказал он, зевая, — ишь ты!.. Керосин только палить… с вечера жгем, поутру жгем, а он вон пять копеечек…

Агафья ничего не ответила и, сняв с самовара крышку, стала наливать в него из ведра воду.

— Ты бы на лошади ехала, — сказал мужик, глядя на нее. — Зачем пешком-то трепаться!.. Близкий свет!.. Чего ей делается-то… так же стоит, жрет зря…

— Ну, на лошади связа одна… — Опять же она некована у нас… По эдакой дороге нешь можно?.. глышка на глышке… тащись в чем душа… растрясет всяе… не люблю!.. Я так-то живо добегу, чай, не бо знать сколько понесу-то с собой…

— Ну, как знаешь, — сказал мужик, — треплись.

Он нагнулся, почесал между пальцев правой ноги и добавил:

— Все одно, вить, никакой толчины не будет.

— Нет, по-твоему, — обернувшись к нему, сказала баба, — лежать бы вот все!.. Само к тебе не придет… Под лежачий-то камень, люди говорят, и вода не течет, а волка ноги кормят.

— Всего не поймаешь, что по морю плывет, — ответил мужик и, поднявшись, потянулся. — Эку рань подняло! — произнес он, зевая. — Тыкайся в потемках-то, как щенок рылом… ни дела, ни покоя… того и гляди — лоб расшибешь… Мороз, говоришь, на дворе-то?..

— Мороз, а тихо… вызвездило… Скотину ранее, как к полдню, не выгонят.

— Чего гонять-то?.. Взять-то нечего.

— Ну, все хучь погуляет…

— Только то нешта…

— Вот за пастушню готовь, — помолчав, сказала баба, — сбуви теплой нетути… стройка валится, того и гляди — задавит… хлеба до Аксиньи-полухлебницы нехватит… картошка вся… полежишь тут!

— Ну, авось проживем как-нибудь, — равнодушно произнес мужик, — слава богу, не до креста дошли… Дакась умыться!

Он подошел к стоявшей близ порога лоханке и, засучив рукава, подставил пригоршни. Баба зачерпнула в кружку воды и, став около него, начала поливать ему в пригоршни воду. Мужик зафыркал.

— Холодная кака! — сказал он.

— Ну, барин! — улыбаясь, ответила баба, — испугался… небось, красивши будешь… еще, что ли?..

— Нет, будя!

— Мойся! Може, кака полюбит…

— Про меня-то что толковать?.. Ты-то вот тамотко не запаздывай…

— Загуляю, мотри, с солдатами…

— Что зубы-то скалишь?.. Очень просто… тебе все смешки да хаханьки… пристанет какой… ишь ты у меня какая ладья, бог с тобой… Кабы тебя да на харчи, на настоящие, на том свете никуда не пустили бы…

— Будя болтать-то, что не надать. Иди, давай скотине-то, а я печку затоплю, самовар сейчас доспеет… Ступай, ступай, лень!.. Ваня домашний… Лось!..

— Ну, ну, — усмехаясь, произнес мужик, с любовью и лаской поглядывая на свою красивую, высокую, румяную бабу, — успеешь! Успеешь, тетка Агафья…

— Отстань, лешман, нашел время играть…

— А-а-а, не любишь! — засмеялся мужик. — Щекотно?.. а ты ничего… пора любить, не махонькая… Где картуз-то?

— Лоб-то бы перекрестил, — сказала баба, — тогда и шел бы, блаславясь… татарин! На, вот, твой картуз… Все подай яму, чисто барин какой.

— А то кто жа, ты как думаешь?.. Знамо, барин! Бог я твой и царь: что хочу, то и делаю.

— Накась, вот чего не хошьли! Очень-то я тебя испугалась… нужен ты мне, как в петровки варежки.

Мужик засмеялся и, надев фуражку, вышел за дверь, плотно прихлопнув ее за собой…

— Темно! — крикнул он из-за двери.

— Ладно! — ответила баба, — авось, лоб не расшибешь, а и расшибешь, так наплевать!..

Управясь по хозяйству, напившись с мужем чаю, Агафья стала «сряжаться» в дорогу. Она надела на себя все, что похуже, с той целью, чтобы там, куда она шла, обратили на это внимание и, глядя на ее «одежу» и «обужу», подумали: «Вот, мол, молодая бабенка идет, мол, в такое место, а как, мол, одета… стало быть, мол, плохо живут».

Ноши у ней с собой никакой не было, если не считать фунта три-четыре белых сушеных грибов, которые она несла, как деревенский «гостинец», в подарок, рассчитывая, что это тоже не вредит и что «сухая, мол, ложка рот дерет»…

— Эх, напрасно все это ты, баба, — сказал муж, когда она совсем срядилась и приготовилась итти, — ни фига, я гляжу, у тебя толчины не выйдет… так только, из ног глухоту выколачивать…

— Ладно!.. Выйдет не выйдет — убытки невелики, а ноги-то у меня не купленные… Ну, я пойду… время… прощай, будя… сиди… ужо приду — половиночку принесу…

— Забудешь, стерва…

— Ну, вот — забуду! Я-то да забуду!

Она нагнулась и перекрестила лежавшего на полу мальчишку…

— Напой его ужо, как проснется, чаем, — сказала она, — не забудь, мотри…

— Детушка ты моя родная, — ласково и осторожно целуя мальчишку, вымолвила она, — спит и не знает — мамка ушла… Спи, Христос с тобой! Спи, батюшка ты мой, сла-а-дкий ты мой!.. Ты, смотри, не обижай яго здесь, — поднявшись, сказала она.

— Что я, очумел, что ли?.. Чего мне яго обижать-то? Небось, не чужой!..

— Скотину-то не прозевай выпустить, как погонят…

— Да ну тебя к шуту!.. Иди уж, коли пошла… указчица! Учит, диви я махонький какой, не смыслю!..

— Знамо, не смыслишь… Тебя все носом ткни!.. Где уж тебе? Пропадешь ты без меня, как капустный червь. Что ты? Да пра, ей-богу.

Она встала посреди избы и, перекрестившись на иконы, сказала:

— Ну, я пошла… Запри за мной…

Они вышли на крыльцо, и муж спросил, когда она сошла со ступенек на землю:

— Где пойдешь-то?

— На Сосновку… тутотко словно поближе, ничем на Хрущево, да и дорога веселей… Прощай!..

— Ну, со Христом ступай!.. Мотри, не запаздывай!

— Чего мне тамотко делать-то? Делать-то нечего… Как управлюсь, так и домой… За Спирькой гляди… не попал бы, спаси бог, в пруд…

— Ла-а-дно уж… иди!..

В деревне все еще спало и было тихо, только петухи перекликались между собой, точно дразня друг дружку, разными голосами, да где-то на задворках громко и жалобно мяукала кошка.

Агафья прошла вдоль всей деревни и, не доходя до крайней избы, свернула направо и пошла не по дороге, а прямо через усадьбу напрямки, чтобы сократить путь и не делать крюка, вниз под гору, к ручью, по ту сторону которого виднелся некрупный, молодой, смешанный березовый лесок.

Перейдя по лавам через ручей, она снова попала на дорогу и ходко, твердыми, крупными шагами, стуча башмаками по твердой земле, пошла по ней в гору.

Стало светло, но солнце еще не выходило. Горело только на востоке небо, похожее на яркокрасный кумач. Кругом было тихо, безмолвно и необыкновенно как-то чутко. Казалось, что все уже давно проснулось и, проснувшись, притихло и боязно ждало чего-то, что уже чувствовало свою власть над землей и тихо, осторожно, скрывая тайну своего движения, начало, как огромный огненный глаз, выплывать из-за горизонта, с каждым мгновением делаясь все ярче и ярче…

Агафья перекрестилась и пошла еще шибче. На душе у нее было весело и радостно. Итти было хорошо — сухо, не холодно и не жарко. Она шла и думала, как придет в город к своей пожилой, вдове бездетной, давно уже живущей у председателя управы в кухарках, сестре, как подарит ей «гостинец», расскажет про свое житье, заплачет, будет просить леску на стройку.

— Матушка, сестрица, — шептала она, заранее сочиняя слезную просьбу, — проси ты, родная, барина своего за нас… попроси ты леску у него… скажи: валится, мол, стройка… подняться, мол, нечем… Попроси ты его… у него много… а ему господь за это веку продлит… Другим вон дает… Мы бы, сестринька родима, как вот снежок напал бы, и перевезли бы, пока не глыбко, по первому бы пути, благо возить-то недалеча, роща-то его рядом, сумежна с нашей землей… попроси его! Мы опосля помаленьку стали бы, сестринька, выплачивать, коли уж задаром не даст он… Уплатили бы… все бы, сестринька, уплатили, до единой бы до копеечки…

«Уж только бы дал-то, — в это же время думала она, — посыкнулся бы только… увезти бы нам только из рощи-то, а там жди — заплатили!.. Нету, да и все… отдадим… должен, не спорю, а отдам не скоро… На что ему, гладкому, деньги-то?.. Жаны нет, ни детей… Живет аки хлыст какой… брюхо ростит… На что ему?.. Подохнет — с собой не возьмет… И чтой-то, господи Суси, за счастье им такое… всего по горло… за что?

Построились бы, — думала она, идя и не замечая, занятая своими мыслями, дороги, — возьми, хуч, скажем, аршинную… Плотники возьмут рублей сто с четвертью… а может, и меньше, коли на наших харчах… Да взаправду, ну их и с харчами-то!.. Дороже того встанет кормить-то их… съедят? Пущай уж лучше кака красная перейдет, по крайности ни хлопот, ни забот мне нету… Печку? Ну, печку глиняну собьют, таку же, как и теперича у нас… греет, вить… Кирпишну-то дорого… вон он семнадцать целковых… возить его опять… глиняну, все одно… выбелю ее известкой, то ли дело… ей и веку-то не будет!.. Дворишко из старья как-нибудь соберем… Крышу соломой крыть не стоит… расчету мало, да опять это нонче не в моде… щепкой покроем… Схожу к мельнику, выпрошу у него в долг… в ногах буду валяться, а уж не отстану… надо как-нибудь исхитриться… сам не сделаешь, никто тебе не сделает… под лежачий камень вода не бежит…»

Она незаметно, занятая своими думами, миновала лес и вышла в поле. Все поле было вспахано и лежало черное, глубоко изрытое плугом, с отвороченными застывшими пластами земли, идущими параллельными рядами, какое-то холодное и мертвое…

Узенькая дорожка, виляя туда и сюда, пересекала это поле и шла к селу, видневшемуся вдали на пригорке. От этого села до города было верст десять. Белая церковь ясно и отчетливо, как какой-нибудь огромный комок снега, виднелась издали, а золоченый крест, в который ударяло низко стоявшее над горизонтом солнце, горел, как яркая звездочка.

Миновав поле, пройдя всем селом, Агафья свернула направо, мимо трактира и только что отпертой казенки, на пороге которой стоял в одной жилетке и глядел на восток толстый, лысый, похожий на Наполеона третьего сиделец, на шоссейную, узкую, плохую, малоезженную дорогу и пошла по тропочке, проложенной рядом с дорогой, к видневшемуся впереди лесу.

На дороге было пусто… никто не шел и не ехал… Большой, черный, блестящий, точно покрытый лаком ворон, каркая, перелетел с одной кучи щебня на другую, да какие-то маленькие, круглые, точно шарики с белыми брюшками, птички, потихоньку посвистывая, копошились в лошадином навозе и, спугиваемые Агафьей, небольшими стайками отлетали в сторону.

Агафья вошла в лес… Здесь было еще тише. По обеим сторонам дороги стоял часто, сплошной стеной мелкий, тонкий осинник — «чапыга»… Листья с этого осинника облетели уже совсем и только кое-где на макушках, более крупных и высоких, трепетали на солнце, как золотые…

С правой стороны лес поднимался несколько в гору, и лучи низкого и далекого солнца прорезывали чащу и играли на дороге «зайчиками».

Высокая, побуревшая, совершенно высохшая метла «некос» росла в этом лесу, делая его «чапыгу» еще более глухой и путанно-частой…

Пройдя с полверсты этим лесом, Агафья увидала, что ей навстречу кто-то идет.

— Идет кто-то, — сказала она сама себе, — мужик ли, баба ли — не разберешь. Кажись, баба.

Идущий навстречу человек и Агафья, приближаясь друг к другу, сокращали с каждым шагом расстояние между собой, и теперь Агафья ясно разглядела, что это идет не баба, как ей показалось, а мужик.

Скоро они сошлись, и Агафья увидала высокого, молодого, рыжебородого нищего, бродягу.