Читаем Зимний дом онлайн бесплатно

С того дня она возненавидела снег. Снег начал падать перед рассветом, и к одиннадцати часам, когда принесли телеграммы, знакомый лондонский пейзаж стал белесым.

Отец и мать ушли на весь день, так что вскрыть телеграммы было некому. Они остались лежать на столике в прихожей: страшные, грозящие бедой. Однако день Робин продолжался как обычно. Утром занятия с мисс Смит, затем обед, отдых, прогулка в парке. В половине девятого, когда пришла пора ложиться спать, Робин продолжала твердить себе, что ничего не случилось. Разве можно будет жить по-прежнему, если что-то стряслось со Стиви или Хью?

Потом Робин всю жизнь ломала себе голову: что же заставило ее тогда проснуться? Конечно, не горькие рыдания матери — дом был слишком велик, и они не могли донестись до спальни Робин. Но все же она проснулась, встала с кровати, одернула ночную рубашку и неслышно спустилась по лестнице. В прихожей, где тускло светила лишь одна-единственная лампочка, было пусто.

— Стиви… Хью… оба… — Робин едва узнала материнский голос.

— Дорогая, на рассвете мы поедем в больницу.

— Мальчики мои… Родные мои мальчики!

Пальцы Робин соскользнули с ручки двери гостиной. Она вернулась в коридор, прошла в столовую и через широкую стеклянную дверь выбралась на террасу. Робин не остановилась; ее маленькие босые ножки топтали снег, пока девочка не добралась до задворок сада.

Она остановилась между рододендронами и остатками старых кострищ и оглянулась на дом, выбеленный снегом и обрисованный бронзовым светом. Снегопад наконец прекратился; на черном небе горела отвратительная оранжево-желтая луна. Дом, в котором Робин прожила все свои семь лет, больше не казался ей знакомым. Девочка интуитивно понимала, что все изменилось. Как будто зима прорвалась через кирпич и черепицу и заморозила все внутри.

Ей сказали, что Стиви никогда не вернется из Фландрии, но Хью приедет домой, как только поправится. Наутро Ричард и Дейзи Саммерхейс уехали в больницу, где Хью боролся за жизнь, а Робин осталась на попечении мисс Смит. Хью выздоравливал медленно. Несколько месяцев то теплилась надежда, то накатывало отчаяние. А потом пришли телеграммы и настали черные дни, Стивена отпевали, Робин казалось, что она окунулась в море цветов, песнопений и слез. Все это не имело отношения к Стиви, ее умному и доброму старшему брату. Когда же Хью встал на ноги, а потом вернулся из больницы, все воспряли было духом, но затем ему стало хуже и вновь сгустилась чернота. После этого все изменилось: в доме стало намного опрятнее, потому что Хью терпеть не мог беспорядка, страшился его. Ричард Саммерхейс расстался с политическими амбициями и перенес на дочь надежды, которые возлагал на сыновей. Теперь не Стивен и не Хью, а Робин должна была поступить в Кембридж и изучать там классическую литературу, так же как когда-то ее изучал сам Ричард. Гости, приходившие в лондонский дом Саммерхейсов послушать пение, почитать стихи и поспорить о политике, исчезли, потому что Хью не выносил шума. Ричард купил автомобиль, надеясь выманить затворника из дома. Их жизнь, дотоле счастливая и беспечная, стала тихой и осторожной.

Но Хью так и не оправился полностью. Врач сказал Ричарду и Дейзи, что их сыну нужны тишина и покой. Ричард Саммерхейс начал искать другую работу, и в конце концов ему предложили преподавать древние языки в кембриджской школе для мальчиков. Он съездил на Болота,[1] убедился, что там пусто и тихо, и принял эту должность, хотя и значительно потерял в заработке.

Вспаханные поля напоминали не отличимые друг от друга черные прямоугольники; разделявшие их межи были намалеваны серым. В укромных местах и рытвинах лежал снег, а солнце если и встало сегодня, то тут же исчезло.

Автомобиль со стуком и грохотом ехал по дороге. Дом стоял посреди равнины, и Робин Саммерхейс увидела его издали. При виде приземистого желтого здания ей стало совсем плохо. Когда отец остановил машину, Робин пришлось стиснуть зубы, чтобы сдержаться и ничего не сказать.

Как всегда, родители думали только о Хью. Боялись тревожить сына и пытались решить, выдержат ли такую поездку его расстроенные нервы. Робин смерила дом взглядом. Это была прямоугольная коробка с четырьмя окнами и дверью, как на детском рисунке. Они вошли внутрь. Узкий темный коридор соединял кухню, столовую, кабинет и прихожую. Мебель уже стояла на местах, но все свободное пространство было загромождено ящиками с посудой, бельем, одеждой и книгами.

— Робин, вот твоя спальня, — весело сказала Дейзи Саммерхейс, поднявшись по лестнице и открыв дверь.

Комната — впрочем, как и вся ферма Блэкмер, — производила гнетущее впечатление давно оставленного жилища. Обои выцвели, и привычная мебель казалась здесь чужой.

— Конечно, обои придется сменить. И повесить новые шторы, — добавила Дейзи. — Что скажешь, милая? Тут будет уютно, правда?

«Ужасно! Отвратительно!» — хотела крикнуть Робин, но мысль о Хью заставила ее сдержаться. Девочка буркнула что-то нечленораздельное и выбежала из комнаты.

На ферме Блэкмер не было ни света, ни газа, ни водопровода. В комнате для мытья посуды стояли керосиновые лампы, а единственный кран над фаянсовой раковиной был соединен с колодцем. Сердитая Робин распахнула заднюю дверь и подумала, что, распростившись с Лондоном, семья Саммерхейсов распростилась и с цивилизацией.

Она мрачно посмотрела на сад, просторный газон, заросший сорняками, и запущенные клумбы. Далекий горизонт был ровным и низким, черные поля смыкались с облаками. Робин побежала к тонкой серебристо-серой полоске. Высокая трава была влажной, и ее ботинки и чулки тут же промокли. Добравшись до реки, девочка остановилась и посмотрела на чистую темную воду в зарослях камыша. Внутренний голос нашептывал, как хорошо здесь будет летом. Робин заставила его замолчать и подумала о Лондоне. Она любила шум и суету, а эти места напоминали пустыню… Нет, не пустыню, потому что тут все капало и сочилось. Значит, болото. Она осмотрелась по сторонам, но не увидела ни людей, ни домов.

Впрочем, нет. Ниже по течению стояла какая-то хижина. Робин бегом припустила к ней.

Над отводом реки, представлявшим собой глубокий круглый пруд, раскинулась крытая веранда. Деревянные перила и ставни оплетал густой плющ. Робин протерла рукавом пыльное стекло, заглянула внутрь, а потом потрогала ручку. К ее удивлению, дверь со скрипом открылась. Девочка вошла в дом. К волосам прилипла паутина, затянувшая проем. По полу шмыгнуло что-то маленькое и темное.

Летний домик, решила она, но тут же поняла, что ошиблась. В середине комнаты стояла чугунная печь; Робин опустилась на колени, открыла ржавую заслонку, и оттуда вытекла струйка золы. В летних домиках печей не бывает.

Вдоль стены за печью тянулись ряды книжных полок. На другой стене висело засиженное мухами зеркало в раме с узором из больших плоских ракушек. Робин заглянула в него, втайне надеясь увидеть другое лицо, — лицо женщины, которая спала на железной кровати у стены и грелась у печи, топившейся дровами. Но увидела только собственное отражение: темно-карие глаза, светло-русые волосы и серую паутину, прилипшую к щеке. Робин села в изголовье кровати, натянула на колени свитер и подперла руками подбородок. Издалека донеслись голоса отца и Хью, и ее мысли сами собой вернулись к страшному дню восемнадцатого года. С тех пор прошло шесть лет, но ее воспоминания все еще были болезненно четкими. В тот день пришли телеграммы, результатом которых стали не только пацифизм Ричарда Саммерхейса и Робин, но и их нынешнее добровольное изгнание. Гнев девочки пошел на убыль; услышав шаги, она вытерла глаза рукавом.

— Ах вот ты где, Роб, — сказал Хью, заглянув в дверь. — Ну и дыра. Просто жуть берет.

Хью перерос Робин на целую голову; его волнистые волосы были светлее, чем у сестры; тонкое лицо с высокими скулами украшали орлиный нос и карие глаза.

— Вот бы здесь пожить.

Хью поджал губы и с сомнением посмотрел на печь, кровать и веранду.

— Кажется, этот домик построили для какой-то чахоточной. Бедняжка жила здесь круглый год.

Робин заметила, что Хью, как и она сама, считает обитательницу хижины женщиной. Наверно, из-за зеркала.

— Это зимний дом, правда, Хью? Не летний.

Усталый и бледный Хью улыбнулся.

— Робин, его следовало бы снести и сжечь. С чахоткой шутки плохи.

— Я здесь все вычищу. Выскребу каждый уголок и продезинфицирую.

Под глазом у Хью запульсировала какая-то жилка. Робин взяла брата за руку и провела на веранду.

— Посмотри, — тихо сказала она.

Перед ними раскинулся новый мир. Бархатные головки камыша были подернуты инеем. Сквозь тонкие серые облака пробился солнечный свет, и темная вода под верандой отразила камыш, солнце и небо.

— Летом мы купим лодку, — сказала девочка. — Отправимся в плавание. И уплывем отсюда навсегда.

Хью посмотрел на сестру сверху вниз и улыбнулся.

В зимнем доме хранилась ее коллекция. Корзинки с ракушками; баночки из-под джема с торчавшими из них длинными перьями; сброшенная змеиная шкура, сухая и ломкая; череп кролика, белый и тонкий, как бумага. Людей Робин тоже коллекционировала; мать часто выговаривала ей за любопытство и неуемную жажду знать, как живут другие. «Робин, неприлично так пялиться», — сердилась она. А уж сколько было вопросов! Девочка могла часами разговаривать с приходящей горничной, с мужчиной, который резал ивовые прутья и плел из них ловушки для угря, с контуженным одноногим разносчиком, что ковылял из деревни в деревню и продавал растопку и спички.

А еще она могла часами болтать с Элен и Майей. Робин познакомилась с Майей Рид в школе, а с Элен Фергюсон — на следующее лето после того, как они переехали в этот болотистый край. Красивая смуглая Майя казалась элегантной даже в ужасной школьной форме. Умная и насмешливая, она ничуть не интересовалась политикой, которая была страстью Робин. Элен жила в соседней деревушке Торп-Фен. Робин встретила ее, когда шла домой от остановки автобуса. На Элен было белое платье, белые перчатки и шляпка фасона, который, как смутно помнила Робин, ее мать носила еще до войны.

— Мисс Саммерхейс, вам следовало бы посетить храм Михаила Архангела, — вежливо сказала Элен. — От Блэкмера до него рукой подать.

Робин, катившая велосипед по ухабистой тропе, заявила:

— Мы не ходим в церковь. Мы агностики. Знаете ли, религия — это всего лишь средство поддерживать в обществе должный порядок.

После этих слов Элен покраснела, подошла к большому дому из желтого кирпича и толкнула калитку с табличкой «Священник».

Тем не менее их дружба жила и процветала. Майя и Элен стали завсегдатаями шумного дома Саммерхейсов. Робин часто думала, что если бы не подруги, жизнь в этом ужасном краю была бы невыносима.

Теплой весной 1928 года они грелись на веранде зимнего дома и предвкушали свободу.

— Осталась всего одна четверть, — сказала Робин. Она сидела, прижавшись спиной к стене, обхватив колени, и жевала собственный локон. — Мы станем взрослыми. Никаких тебе уроков физкультуры, никаких правил и дурацких ограничений.

— Я выйду замуж за богатого, — сказала Майя. — Буду жить в большом доме с дюжиной слуг. Платьев у меня будет видимо-невидимо — от Вионне, от Фортюни, от Шанель… — Ярко-голубые глаза Майи были прикрыты, на ее точеных чертах играли солнечные блики. — Все мужчины будут в меня влюбляться.

— Они и так уже влюбляются, — сердито бросила Робин.

Ходить с Майей по Кембриджу было невозможно: прохожие оборачивались, рассыльные падали с велосипедов.

Робин прищурилась и посмотрела на воду:

— Схожу-ка я за купальником. Вода наверняка теплая.

Она пробежала через сад и нырнула в дом. Добравшись до спальни, Робин сбросила с себя одежду и натянула мешковатый черный школьный купальник с вышитой на спине надписью «Р. Саммерхейс». На обратном пути до нее донесся голос Элен:

— А мне дворцов не надо. Я бы хотела, чтобы у меня был маленький домик. И, конечно, дети.

— У меня никогда не будет детей. — Майя сняла чулки и подставила солнцу голые ноги. — Я их терпеть не могу.

— Папа говорит, что нам придется рассчитать миссис Лант. «Слабость» у нее… Думаю, папа был бы рад, если бы она ушла, хотя церкви это не пошло бы на пользу. — Элен говорила вполголоса. Робин поднималась по лестнице, шагая через две ступеньки. — Папа говорит, что я достаточно взрослая, чтобы вести хозяйство. В конце концов, мне уже восемнадцать.

— Но это невозможно! — уставилась на нее испуганная Робин. — Прибираться в ризнице… устраивать благотворительные базары и вообще… Лично я на такое не способна. Лучше уж смерть.

— Это не навсегда. Только пока мы не уладим дела. Кроме того, мне нравится вести переписку и все такое прочее. Папа сказал, что может купить мне пишущую машинку.

— Мы не должны терять связь. — Робин подлезла под деревянные перила и остановилась над гладкой темной водой. — Давайте поклянемся вместе праздновать вехи нашей женской жизни.

Она отпустила перила и нырнула в воду. От холода захватило дух; когда Робин открыла глаза, то увидела зеленый полумрак. Вынырнув на поверхность, она тряхнула головой, и вокруг полетели хрустальные капли.

Майя сказала:

— Мы должны будем отметить поступление на работу…

— Замужество.

— Я не собираюсь замуж. — Робин пригладила мокрые волосы.

— Тогда потерю невинности, — с улыбкой сказала Майя. Она сняла через голову платье с передником и повесила его на перила веранды.

— Майя! — ужаснулась Элен. — Как ты можешь…

— А что такого? — Высокая, длинноногая Майя расстегнула блузку, аккуратно сложила ее, повесила рядом с платьем и осталась в одной сорочке с панталонами. — Робин, ты ведь собираешься расстаться с невинностью, правда?

Смущенная Элен покраснела и отвернулась. Робин поплыла через пруд на спине.

— Думаю, да. Если найду мужчину, который не станет ждать, чтобы взамен я стирала ему рубашки и пришивала пуговицы.

Майя вошла в воду почти без брызг и поплыла к Робин.

— Не думаю, чтобы какому-нибудь мужчине пришло в голову этого ждать.

Она подергала пуговицу, болтавшуюся на плече замысловатого купальника Робин.

— Вот и хорошо, если так. Значит, потеря девственности. Поступление на работу. Что еще?

— Поездка за границу, — с веранды сказала Элен. — Путешествовать — это так здорово, а я дальше Кембриджа нигде не была.

Робин ощущала возбуждение, смешанное с досадой. Ее ждет весь мир, а ей придется годы напролет корпеть над латынью и греческим.

— А что будешь делать ты, Робин, если не собираешься выходить замуж?

— Наверно, поступлю в колледж Гиртон.