Читаем Зимняя Чаща онлайн бесплатно

Text copyright © 2019 by Shea Ernshaw

© Перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Тот парень пропал в ночь, когда разыгралась буря.

В ночь, когда ветер гнал снег с гор и, словно сквозь стиснутые зубы, завывал под крышей старого дома – жестокий, зловещий, полный дурных предзнаменований, которые опасно не принимать во внимание.

Электрический свет мигал, словно кто-то передавал морзянку. Температура падала так стремительно, что стволы деревьев трескались, вплоть до сердцевины, и на их поверхность, словно мед, выступала сладко пахнущая смола, которая быстро густела и замерзала на морозе. Снег вился вокруг дымоходной трубы, собирался на крыше, и в конце концов метель намела такие большие сугробы, что под ними исчез установленный в конце подъездной дорожки почтовый ящик. Они были настолько огромны, что я не могла даже разглядеть озеро под названием Щучья пасть из окна своей спальни.

Так за одну ночь пришла зима.

К утру Баррел-Крик-Роуд – единственная дорога, ведущая с гор, – оказалась занесена снегом. Заблокирована непроходимой белой стеной.

Те немногие из нас, кто жил так глубоко в лесах, и те, кто находился в лагере для трудных подростков «Щучья пасть», что на дальнем берегу озера, оказались в ловушке. Мы оказались заперты в самом сердце дикой глуши.

И не знали, как долго это продлится.

И о том, что не всем нам удастся выбраться отсюда живыми.

«Никогда не пропускай попусту полнолуние, Нора, даже зимой», – любила повторять моя бабушка.

Бывало, под полуночным небом мы шли вверх по Черной реке, ориентируясь по созвездиям как по карте, которую я могла прочертить кончиками пальцев – отпечатки звездной пыли на моей коже. Бабушка негромко напевала себе под нос, уверенно скользя по замерзшей реке к противоположному берегу.

«Ты слышишь? – спрашивала она. – Луна нашептывает твои секреты. Она знает самые глубокие, самые темные твои тайны». В этом была вся бабушка – странная и прекрасная, а в ее глазах читались удивительные истории, которые она знала. Истории о лунном свете, загадках и катастрофах. Леденящие кровь истории. Впрочем, радостных и веселых у бабушки тоже хватало. Идя следом, я в точности повторяла каждый шаг, который она делала, пробираясь сквозь глушь, не переставая поражаться, с какой легкостью она избегала жгучей крапивы и ядовитой крушины. Как, проводя по коре дерева, которое встречалось ей на пути, моментально определяла его возраст. Бабушка была чудом – ее лицо всегда было поднято к небу, словно она жаждала ощутить бледное лунное сияние на своей оливковой коже, а вокруг нее, казалось, всегда закручивалась буря.

Но сегодня я иду без нее, гонясь за той же луной, которая сияет над той же темной замерзшей рекой, – охотясь за чем-то потерянным в холодном, печальном лесу.

Ветки деревьев роняют капли смолы. С сосны неподалеку ухает сова. Мы с Фином все дальше уходим в горы. Фин энергично машет своим волчьим хвостом, нюхает воздух, пытаясь уловить незнакомый, долетающий с другого берега реки запах.

Две недели прошло с той ночи, когда на озеро Щучья пасть обрушилась снежная буря. Две недели как выпал снег и заблокировал единственную дорогу, по которой можно покинуть горы. Как электричество, ярко вспыхнув в последний раз, умерло.

И две недели как пропал парень из лагеря у озера.

Парень, имени которого я даже не знаю.

Парень, который то ли сбежал, то ли потерялся, то ли просто исчез, испарился словно туман, что поднимается над поверхностью озера во время осенних бурь. Он незаметно выбрался из своей койки в одной из хижин, ушел и больше не возвращался. Жертва зимнего холода. Или сумасшествия, или отчаяния. Жертва этих гор, которые умеют проникнуть в твои мысли – дурача тех, кто осмелился ходить здесь, среди сосен, после заката солнца.

Эти леса дикие, суровые и не знающие пощады.

Верить им нельзя.

И все же сквозь них я сейчас иду, углубляясь все дальше в горы. Куда никто другой не смеет зайти.

Потому что я скорее тьма, чем девушка. Скорее зимняя тень, чем августовский полдень. «Мы дочери леса», – прошептала бы бабушка.

Итак, я продвигаюсь все дальше по берегу Черной реки, следуя начерченной звездами карте, делая все так, как меня учила бабушка. Как делали все Уокеры до меня.

Пока не добираюсь до места.

Место – это там, где линия деревьев справа от меня резко обрывается, открывая два крутых горных гребня, которые сходятся, оставляя между собой узкий проход в странный темный лес на востоке – лес, который намного древнее тех сосен, что растут вдоль Черной реки. Деревья там тесно сомкнуты и сплетены друг с другом, образуя свой отдельный мир.

Это Чаща.

Впереди возвышается каменная стена, которая перегораживает вход в этот лес. Она высотой чуть больше метра и сложена из плоских камней, поднятых с речного дна. Предупреждение. Знак повернуть назад. Только глупец войдет сюда. Стену сложили старатели, добывавшие когда-то на берегах Черной реки золото. Так они хотели предупредить тех, кто мог прийти сюда позднее и забрести в Чащу, не подозревая о жестокой темноте, которая таится в глубине леса.

Камни, обозначающие вход, никогда не вываливались из общей кладки, не обрушивались под весом зимнего снега или из-за осенних дождей и ветров.

Здесь проходила граница.

«Входи туда только при полной луне», – предупреждала меня бабушка, и уголки ее глаз влажно блестели. В глубине этого священного леса я нахожу потерянные предметы. Но только при полной луне, когда лес спит и видит сны, навеянные бледным лунным сиянием, я могу пробраться сюда незамеченной. Остаться невредимой. «По спящему лесу идти безопасно, это так. Но если он вдруг проснется, будь готова бежать».

Каждый месяц, когда в ночном небе поднимается набухшая луна, я вхожу в Чащу в поисках потерянных вещей, скрытых среди зеленеющих ветвей или спрятанных под корнями деревьев.

Потерянные солнечные очки, резиновые пляжные шлепанцы, дешевые пластиковые сережки в форме шариков, единорогов и полумесяцев. Кольца на пальцы ног и кольца обещания, которые дарят своим подругам томящиеся от любви парни. В лесу рано или поздно находятся вещи, потерянные летними месяцами на берегах озера Щучья пасть. Появляясь так, словно лес возвращает их назад.

Но иногда под особенно счастливой полной луной я нахожу более старые вещи, забытые или потерянные их владельцами, покинувшими эти горы сотню лет назад. Серебряные медальоны, серебряные пуговицы, серебряные швейные иглы и наперстки. Сделанные из кости зубочистки, пузырьки из-под лекарств с давным-давно стертыми этикетками. Ковбойские сапоги и жестяные банки, в которых когда-то хранились сухое молоко и молотый черный кофе. Цепочки для карманных часов и дверные ручки. Время от времени я даже золото нахожу – сплющенные грубой чеканки золотые монеты, блестящие среди мха, или чешуйки самородного золота, запутавшиеся в моих волосах.

Потерянные вещи находятся.

Силой неведомой магии эти вещи появляются в лесу. Возвращаются.

Фин принюхивается, медлит. Я тоже стою, затаив дыхание, и тереблю надетое на указательный палец золотое кольцо. Это привычка у меня такая. Способ пробудить в себе отвагу бабушки, которая отдала мне свое кольцо в ночь, когда умерла.

– Я Нора Уокер, – шепчу я.

«Позволь лесу узнать твое имя». Когда-то мне казалось ужасно глупо – разговаривать вслух с деревьями. Но когда вступаешь во тьму и чувствуешь пронизывающий тебя холод, когда деревья поглощают без остатка не только свет, но даже, кажется, память о нем, ты готова выложить Чаще все свои секреты. Все тайны, что хранишь взаперти внутри грудной клетки. Ты сделаешь что угодно, лишь бы убаюкать лес, не дать ему очнуться ото сна.

Я крепко зажмуриваю глаза, переступаю через границу и, миновав линию выстроившихся в ряд, словно стражники, высоких сосен, вступаю в лесную тьму.

Вхожу в Чащу.

Ничто хорошее существовать здесь не может.

Воздух холодный и влажный, а темнота такая, что не разглядеть собственных ног. Но здесь всегда так, и, как мне кажется, раз от разу становится даже холоднее и темнее. Медленно дыша, я двигаюсь вперед. Осторожно, неторопливо перешагиваю через стволы упавших деревьев и замерзшие миниатюрные цветы. Я представляю, словно оказалась в застывшей во времени волшебной сказке с забытой всеми принцессой и героем, которого уже успел проглотить еловый гоблин. Сказка давным-давно закончилась, но никто так и не вспомнил, что надо сжечь этот про́клятый лес дотла.

Я ныряю под низко нависающие колючие ветви и мертвые побеги кипариса. Смотрю себе под ноги и стараюсь не отвлекаться на тень, скользящую где-то на краю моего поля зрения. Если начать думать о ней, будет только хуже. Тогда эта тень может превратиться в жуткую тварь с рогами, клыками и горящими глазами цвета меди.

Внутри древнего леса шевелятся мертвецы.

Они скребут когтями по коре елей, завывают в густом подлеске, ищут лунный свет – или хотя бы серебристый клочок неба. Но света в этом месте нет. В Чаще таятся древние злобные твари – твари намного древнее, чем само время. С ними ты не пожелал бы столкнуться во тьме. Беги. Беги из этого ада.

Фин больше не бежит впереди, но жмется ко мне – его бег соразмерен с моими шагами. Тень человека. Тень пса.

«Я Уокер», – напоминаю себе, почувствовав пробегающий по позвоночнику колючий холодок, который пронизывает мои кости и плоть, подбивая бежать.

Но я принадлежу этим деревьям. Пусть я не такая крепкая, как бабушка, и не такая бесстрашная, как мама, но в моих жилах течет та же кровь. Черная, как деготь. Кровь, которая дает Уокерам ночную тень, «ночное я». То, что делает нас другими – необычными, странными. Бабушка могла проникать в чужие мысли, а мама умеет привораживать диких пчел. Я же всегда чувствовала себя обыкновенной. И в такие ночи, как сегодняшняя, оказавшись в самой опасной части леса, я гадаю, не чувствуют ли того же деревья: вот идет девчонка, которая едва ли может заявить, что происходит из рода ведьм.

И едва ли у этой девчонки достаточно оснований, чтобы называть себя одной из Уокеров.

Я продолжаю пробираться вперед, прищурившись, всматриваюсь в темноту, изучаю взглядом торчащие из-под снега корни деревьев, ищу спрятанные среди лишайника и камней вещи. Что-нибудь блестящее, или остроугольное, или заржавевшее от времени. Что-нибудь, сделанное руками человека, – ценность чего измеряется весом.

Мы с Фином пересекаем русло высохшего ручья, и ветер меняет направление с восточного на северное. Температура начинает понижаться. Вдали кричит сова, и Фин останавливается рядом со мной, поводя носом. Я мягко касаюсь его головы, ощущаю, как часто он дышит.

Фин что-то учуял.

Я замираю, прислушиваюсь, не похрустывают ли замерзшие ветки, не крадется ли за деревьями волк, наблюдая за нами. Охотясь.

Только мотылек пролетает мимо моего плеча – он бьет в холодном воздухе белыми крылышками, направляясь в сторону грустной, ощетинившейся иголками ели, и садится на ствол, оставляя на нем пыльные отпечатки. Он выглядит так, словно только что пролетел сквозь бурю, его крылышки порваны по краям. Потрепанный мотылек.

Мотылек, заглянувший в лицо смерти, пролетевший по краю гибели.

Мое сердце уходит в пятки, и я начинаю моргать, сомневаясь в том, что вижу. Это лишь очередной фокус из тех, на которые так богат этот лес.

Но я знаю, что это: видела рисунки таких мотыльков прежде. И одного, когда он бился в наше окно в тот момент, когда умирающая в своей спальне бабушка закашлялась, комкая руками простыни, а затем у нее горлом пошла кровь.

Костяной мотылек.

Жуткий пришелец. Вестник дурных предзнаменований, чье появление никогда не следует игнорировать. Или предвестник смерти.

Я вновь прикасаюсь к своему тяжелому кольцу с лунным камнем.

Вся моя отвага, вся бабушкина смелость, пульсирующие во мне, исчезают. Я крепко зажмуриваюсь, затем осторожно открываю глаза. Но мотылек по-прежнему здесь. Порхает зигзагами между деревьев.

– Нас не должно быть здесь, – шепчу я Фину. Нужно бежать.

Я снимаю руку с головы Фина и чувствую, как гулко бьется под ребрами мое сердце. Оглядываюсь через плечо на узкую тропинку, по которой мы пришли сюда. «Беги, беги, беги», – кричит мое сердце. Я осторожно, беззвучно отступаю на шаг от мотылька. Но он делает круг у меня над головой и исчезает среди деревьев – словно по чьему-то зову. Возвращается назад во тьму.

Я облегченно вздыхаю, мое сердце возвращается на свое обычное место, но тут Фин бросается вперед и, перемахнув через поваленный ствол, исчезает в кустах, преследуя мотылька.

– Нет! – кричу я. Кричу слишком громко, мой голос эхом проносится в заснеженных вершинах деревьев. Но Фин не останавливается. Он продирается сквозь густой подлесок и пропадает в темноте.

Проклятье, проклятье, проклятье.