Читаем Живые примеры онлайн бесплатно
У Фили большая забота: он не знает — что подарить бабушке и дедушке на Новый год. Все вокруг готовят для старичков подарки: мама вышивает полотенце, старшие сестры вяжут коврик, младшие — салфетку; только Филя один не может придумать никакого подходящего подарка. А Новый год все ближе и ближе. Остается всего неделя.
Долго и много думал Филя, но ничего путного придумать не мог.
— Вот что, — решил он, наконец, накануне Нового года, утром: — я напишу бабушке и дедушке письмо, извинюсь, что ничего им не дарю, и пошлю свою фотографическую карточку, которой они еще не видали.
Так он и сделал.
Составив сперва письмо начерно, Филя старательно переписал его крупным почерком на листике розовой бумаги.
«Дорогая бабушка и милый дедушка! — писал он в этом письме, — извините, что я не посылаю вам подарка, но у меня нет денег, а сам я ничего сделать не сумел. Вместо подарка, посылаю вам мою карточку и желаю вам всего, всего хорошего, счастья и здоровья. Не сердитесь на меня, что я ничего не приготовил.
Вложив письмо в конверт и наклеив марку, которую дала ему мать, Филя опустил письмо в ящик.
— Завтра, в Новый год, утром, как только бабушка с дедушкой встанут, они сейчас же получат мое письмо, — тешил себя Филя.
Действительно, письмо Фили пришло ранехонько, с первою почтою.
Раскрыл дедушка конверт, надел очки, позвал бабушку, долго любовался карточкой внука, а потом внимательно, вслух прочел письмо Фили.
— Молодчина, славный мальчик! — сказал дедушка, дочитав до конца.
— Прелесть, как написал, — прибавила бабушка. — Надо ему сейчас же ответить, — решили они.
На следующий день Филя получил ответ от дедушки: «Скромен твой подарок, но он мне и бабушке дорог, потому что мы видим искренность в твоем письме».
Манюне скучно. Ее мама ушла в город, и девочка осталась одна с бабушкой.
— Скоро ли мама придет? — несколько раз спрашивала Манюня, ласкаясь к бабушке.
— А что, ты верно очень любишь свою маму? — спрашивала бабушка.
— Люблю, сильно люблю, — ответила девочка.
— А за что ты так ее любишь? — спросила бабушка.
— За то… за то… — и Манюня, положив пальчик на подбородок, задумалась.
Никто до сих пор не предлагал ей такого вопроса, да и сама она никогда не догадалась спросить себя — за что она любит свою маму. А любит она ее действительно всем сердцем, всею душою; не проходит дня, чтобы Манюня чем-либо не заявила своей любви маме.
Неожиданный вопрос бабушки не на шутку встревожил Манюню. Она весь вечер о нем думала, а, ложась в кроватку, все спрашивала себя потихоньку: «за что я люблю маму?» Ночь Манюня спала плохо: все она повторяла странный вопрос бабушки.
На следующий день Манюня проснулась раньше обыкновенного, — даже солнышко не успело заглянуть в комнату.
— Пойду разбужу маму. Вот-то она обрадуется! — думала Манюня.
Но чуть было она встала с своей кроватки, как в комнату вошла мама.
— Мама, ты уже встала? — спросила удивленная Манюня.
— Как же, душенька; я и завтрак тебе приготовила; ступай скорее умываться, одеваться; я сегодня тебя накормлю хорошеньким завтраком.
— «Какая у меня добрая мама!» — подумала Манюня, подходя к умывальному столу.
В чашке уже была приготовлена для Манюни вода. Мама позаботилась, чтобы вода была не очень холодная, а на стуле лежало свеженькое, только что выглаженное платье. Манюня знала, что платье это гладила мама.
— «Как не любить такую добрую маму!» — сказала девочка про себя.
Манюня скоро умылась, оделась, позавтракала и взяла в руки игрушки.
Странно! Она хорошо помнит, что вчера у куклы была оторванная рука, а у зайчика колесо отвалилось; она даже сама его снимала.
Сегодня же, — глядь! — и кукла цела, и зайчик бегает на колесах, как всегда.
— «Верно, мама исправила, — добрая моя!» — подумала Манюня.
У мамы было много знакомых. Манюня знала об этом, и она часто слышала, как маму приглашали, но мама редко куда-нибудь ходила: все со своей дочуркой сидит или гуляет с ней. Так и сегодня: вместо того, чтобы идти в гости, мама одела Манюню потеплее и пошла с ней гулять.
Во время обеда мама приискивала лучшие куски говядины для своей дочки. Когда подали пирог, мама подложила Манюне большой кусок, а себе оставила только маленький.
В этот день Манюня все это заметила и за всем этим внимательно наблюдала.
Вечером, раньше чем уложить дочку спать, мама посадила Манюню к себе на колени и накормила ее досыта. Манюне очень-очень спать хотелось; ей даже лень было самой ложку держать. Добрая мама не побранила ее за это и терпеливо продолжала поить ее чаем.
Тут Манюня вспомнила вопрос бабушки и расплакалась.
— Теперь я знаю, мама, почему я тебя люблю, — говорила она, уткнувши головку в колени матери. — Я люблю тебя, потому что ты добрая… потому что ты моя милая… потому что ты меня любишь…
Мама поцеловала дочку в лоб.
— А еще почему? — помнишь, я тебя учила?
Манюня опустила головку.
— Потому, что Боженька велел любить маму и папу, — сказала она тихонько, опуская глаза.
Эту ночь Манюня спала спокойнее.
Маленькой Параше подарили на именины канарейку. Девочка очень обрадовалась подарку. Она давно мечтала о том, чтобы иметь свою птичку-певунью.
— Мама, мама!.. Можно мне будет птичку выпускать из клетки, чтобы она порхала по комнате, как у Даши? Ты, мама, видела Дашину птичку: она из рук сахар берет, по всей комнате порхает и никогда не улетит на двор.
— Подожди, милая, — ответила мать, — твоя канарейка еще к тебе не привыкла; нужно, чтобы она полюбила свой домик, привыкла к нему — тогда только можно отворять дверцы и пускать ее на волю, и то в комнате, при затворенных дверях; сначала на несколько минут, потом на целый час. Птичка полетает, полетает — и вернется в клетку, зная, что ее там ожидает и семя, и водица, и сахар. Нужно, однако, чтобы она сперва привыкла.
Параша внимательно выслушала мать и обещала исполнить ее совет. Каждое утро она прилежно чистила клетку, сыпала свежее семя, наливала водицы и усердно ухаживала за своею любимицею. Дни проходили за днями, и Параша с нетерпением ждала того времени, когда птичка полюбит ее и привыкнет к своей клетке настолько, чтобы можно было выпускать ее в комнату.
— Не попробовать ли мне отворить дверцы? — думала Параша раз утром, — может быть, она уже привыкла.
Задумано — сделано. Не успела, однако, Параша отворить клетку, как птичка быстро вылетела и села сначала на спинку стула, потом на окно.
Параша ужасно испугалась. Верхняя форточка была отворена; если птичка увидит это, она наверное улетит на двор, тогда — прощай, моя канарейка! Параше жаль было птички, но и стыдно стало перед мамашей: обещала — и не сдержала слова.
— Птичка, птичка! — со слезами звала она, — вернись в клетку, я за тобою буду ухаживать, буду сахарку давать, сухарей покрошу… вернись…
— Тууи!.. Тууи!.. — запела канарейка в ответ.
— Птичка, дорогая птичка! — продолжала Параша, — будь паинькой… я тебя так люблю…
— Тууи!.. Тууи!.. — весело продолжала канарейка, порхая по комнате.
Параша бегала за ней из угла в угол, но поймать ее никак не могла: птичка сядет то на печку, то под кровать, то на окно.
— Канарейка! Канареечка! Вот тебе сахар!.. — сквозь слезы говорила Параша, выбиваясь из сил в погоне за птичкою.
Между тем птичка в открытые двери порхнула в другую комнату. Тут на полу лежала большая собака Гектор. Услыхав какое-то странное движение, Гектор поднял голову, насторожил уши… Канарейка, не чуя опасности, села на мягкую спину собаки. Гектор рассердился, вскочил и ловко схватил зубами смелую птичку.
— Гектор, не смей трогать!.. Гектор, сюда!.. Гектор, пусти!.. — кричала в отчаянии Параша.
Еще минута — и погибла бы Парашина птичка. К счастью, Гектор, напуганный криком Параши, выпустил свою жертву. Канарейка снова порхнула на окно, но она, верно, очень устала и испугалась, потому что, увидав клетку, тихонько спустилась вниз, села сначала на ее открытых дверцах, а потом вдруг вскочила в клетку.
Как обрадовалась Параша! Ее заплаканное лицо сразу повеселело. Она затворила дверцы, вложила между прутиками клетки большой кусок сахару и, повесив клетку на место, побежала к мамаше рассказать ей о своем приключении и просить прощения за то, что была непослушною.
С тех пор Параша больше канарейки не выпускала на волю и ждала, когда мама ей скажет, что птичка привыкла настолько, что можно ее выпускать.
«Папаша болен. Приезжайте немедленно к нам в Ялту».
Такого содержания известие принесли чуть свет в квартиру Пироговых. Иван Петрович Пирогов, по совету доктора, уехал недавно с женою в Крым, лечиться. В городской квартире остались только маленький Витя и его гувернантка Анна Ивановна. С нетерпением ожидал Витя каждое письмо матери. В письмах этих она сообщала ему о ходе болезни его отца. Вести были тревожные. Ивану Петровичу делалось все хуже и хуже.
Внезапно полученное известие ясно говорило, что нет больше надежды на выздоровление, — отец Вити, может быть, уже умирает.
Горько заплакал Витя, когда сообщили ему это известие. Он искренно, от всей души, любил своего отца и не мог себе представить, что его не будет, что он более не услышит его нежного, ласкового голоса, не увидит его доброго, исхудалого лица. Вспомнил Витя, как отец его, в то время, когда Витя был еще маленьким ребенком, каждый день, возвращаясь с работы домой, играл с ним, забавлял его и носил на руках. Неужели никогда более не обнимет его отец и не спросит растроганным, дрожащим голосом: «Витя, любишь ли ты меня»?
— Нет, нет, он не умер! Этого не будет, этого не может быть! — успокаивал себя Витя. Но зловещая телеграмма не выходила у него из мыслей.
Сильно билось сердечко Вити, когда, уложив в чемодан самые необходимые вещи, Анна Ивановна в тот же день отправилась с ним в дальний путь.
Дорога в Крым длилась долго, целые дни. Витя в вагоне сначала все плакал.
— Не плачь, Витя, — успокаивала его гувернантка, — Бог милостив; надейся на Него, но молись, да будет Его святая воля: Он лучше нашего знает, что нам необходимо, и посылает часто тяжелые испытания, ради нашего исправления.
Эти слова глубоко запали в сердечко огорченного мальчика. Он стал молиться за выздоровление отца, но, кончая молитву словами: «да будет воля Твоя»! — не мог не вздохнуть тяжело, думая со страхом: «что, ежели Господь возьмет к себе папу?» и сейчас же себя успокаивал: «нет, нет, папа выздоровеет!»
Молитву Витя повторял по несколько раз в день, и после каждого обращения к Богу ему делалось как-то легче и спокойнее…
Когда они, наконец, приехали в Ялту, Витя узнал, что отец уже несколько дней чувствует себя значительно лучше, и доктора уверяют, что теперь выздоровление пойдет скорым шагом.
— Я был уверен, что ты выздоровеешь, папаша, — сказал Витя. — Я даже совсем не боялся за тебя, но молил Бога спасти тебя.
Растроганный отец от души расцеловал своего сынишку и дрожащими руками благословил его.
Витя не перестал молиться и тогда, когда отец его окончательно поправился, и они, всей семьей, двинулись в обратную дорогу. Каждый день утром и вечером мальчик кончал свою молитву словами: «да будет воля Твоя!»
Только когда Витя вырос и возмужал, он понял вполне, как необходимо человеку переносить с благодарностью все, что Господь Бог ни посылает ему в жизни.
Дедушка Михаил имел много забот и хлопот со своим крестником. Федька — так звали крестника — был мальчик смышленый, умный, расторопный, но при этом страшный лентяй и забияка. Учиться ему совсем не хотелось; несколько раз старый Михаил принимался учить крестника грамоте, но Федьке не сидится за книгою: вертится во все стороны, в окно смотрит, — наука его не занимает. Федьке хотелось бы скорее в сад, в поле, играть, шалить. По целым дням бегает он по полю, ничего не делая. Любимая игра Федьки, это — битва. Смастерил он себе из палки и красного платка знамя, вырезал искусно из дощечки саблю, и по целым дням бегает по полю.
— Прочь с дороги! — кричит он при этом изо всех сил, — солдаты идут! Направо! Налево! Марш!
Больше всего страдали от шалостей Федьки кусты и полевые цветы. Федька, в своих играх, считает их за неприятельских солдат и немилосердно уничтожает своею саблею…
— Ура! Победил! — кричит он каждый раз, когда бедный, беззащитный куст падает к его ногам под ударом сабли.
Как-то раз, вечером, Михаил стал рассказывать про куст колючего репейника, который рос на берегу небольшого ручейка за забором сада.
— Беда, какой колючий! — заметил он под конец своего рассказа.
— Подожди, — подумал Федька, — завтра же я нападу на него с моими солдатами и уничтожу в пух и прах!..
Действительно, на следующее утро Федька встал раньше обыкновенного и, вооружившись своею саблею, отправился «в поход» на куст репейника.
— Что, голубчик, не думаешь ли ты и меня кольнуть? — посмеивался он над бедным кустом, не предчувствовавшим скорой гибели.
— Раз, два, три, пли! — командовал Федька сам себе и со всего размаху ударил саблей в куст.
Но беззащитный, смирный репейник оказался очень грозным неприятелем: несколько его веток, от сильного удара Федькиной сабли, полетели прямо в лицо храброго героя и поранили его своими колючками.
— Ай! ай! — закричал Федька, бросая на землю саблю и знамя.
Все лицо мальчика покрылось красными пятнами. Бедный Федька не знал, куда деваться от боли и что делать, чтобы эту боль уменьшить. Идти домой, к крестному, ему было и стыдно, и совестно. Он присел в поле и заплакал.
Весь день не показывался Федька на глаза Михаилу, но к вечеру не вытерпел, — побежал домой и с слезами на глазах рассказал старику о своем горе.
Добрый старик покачал только головой, назвал Федьку «шалуном» и сказал, что это ему наука на будущее.
Принял ли Федька к сердцу эту «науку», — наверное не знаю. Кажется, однако, что принял, потому что вскоре после этого он поступил в школу и стал одним из лучших учеников.
Таня доканчивала вязать чулки, которые она готовила в подарок бабушке, к рождению, как вдруг к ней подошел младший брат, Павлик.
— Таня, Танечка, дорогая, — обратился он к сестре, — помоги мне написать письмо к бабушке с поздравлением.
— Ведь ты, Павлик, уже написал письмо, — заметила Таня.
— Да, но оно написано карандашом и большими печатными буквами; я, ведь, не умею еще писать иначе, а мне бы хотелось, чтобы мое письмо было написано так, как твое: во-первых, чернилами, а во-вторых — такими маленькими писанными буквами. Вот ты мне, Танечка, и помоги: води мою руку, а я буду писать.
Таня пробовала уговорить брата, чтобы он лучше отослал свое письмо так, как оно есть: хотя в нем буквы большие, неуклюжие, неровные, но зато все они написаны им самим, без посторонней помощи. Павлик, однако, не дал себя уговорить и продолжал просить сестру, пока та, наконец, не согласилась.
Отложив чулок в сторону, Таня уселась рядом с Павликом, который держал уже перо наготове, взяла его руку в свою и стала водить по бумаге.
