Читаем Жирафы онлайн бесплатно
Город N
Это был город, где отдавал жаром потускневший мрамор местного парка, где ещё били фонтаны, покрывая асфальт плесневелой коркой сырости, где рынок поглощал и выбрасывал грязь, а живая масса толпы толкалась и кипела.
Закат бродил по крышам домов, щедро заливая шифер солнечной кровью. А где-то со стороны востока, над макушками елей и гордо возвышающейся гостиницы, виднелся остро-голубой серп месяца.
Тогда это был город, где почти все светофоры работали исправно, перемигиваясь зелёно-красными глазами, и невдалеке шумели по рельсам длинные поезда.
По ночам с пышной торжественной яркостью горели огни торгового «Дома Быта», а по дорогам разъезжались потёртые, скрипящие «гармошкой» жёлтые автобусы.
Дымили работающие заводы с грязными запотевшими окнами и колючей проволокой на кирпичных заборах.
Повороты дорог открывали здесь всё что угодно: одноэтажное похоронное бюро оптимистично зелёного цвета, больницу с цветущими яблоневыми садами или «Рюмочную» с повседневными беспамятными телами под вывеской.
Город жил — ничего не строилось, но ничего и не рушилось. И была уверенность, что завтра на рынке скопится такая же толпа, столько же грязи выльется оттуда под вечер. И не сменится за прилавком ни один продавец, не включится позже или раньше обычного свет в чьём-то окне. Разве что кто-то неожиданно умрёт.
Но с годами уверенность проходила, оставляя горький металлический осадок в душе.
И тогда начали рушить здания. И начали умирать люди.
Солнце по-прежнему освещало своим ясным ликом мир по утрам, но уже почти никто на него не смотрел.
И разрывались старые могилы, и клались новые тела, и разъезжались живые, и страшно было смотреть на разлуки. И рыночная грязь смешалась с чистой некогда кровью, и стала грязной кровь. И не прилетали больше снегири зимой, и горели поля, и «…разверзлись все источники великой бездны…»1.
Убийца умер уже давно. Гораздо раньше, чем это можно было когда-либо даже предположить. Он уже наверняка сгнил в земле и насквозь покрылся червями. В буквальном смысле насквозь. Поэтому он никак, ну никак не мог только что пройти мимо него на улице.
Он стоял в нерешительности, тревожно глядя вслед высокому прохожему, продолжавшему свой неверный алкогольный вечерний путь домой. Наверное, домой. Куда, в могилу?
Брось! Какие могилы? Это обычный местный алкаш. Просто похожий. До ужаса похожий на старого соседа-убийцу, до сухости в горле и дрожи в ногах. Может, его брат? Тоже умерший в прошлом году? Нет, просто похожий.
Он стоял посреди узкой асфальтированной вечерней дороги, дрожал всем телом и не знал, как такими трясущимися руками можно достать пачку сигарет из кармана.
Попытался успокоиться.
Как?
Огляделся.
С правой стороны распластался, словно старая шлюха, бывший сад. Грязный, старый, страшный, таивший в себе такие воспоминания и такое количество насилия, что только от трети всего случившегося здесь перехватывало дыхание. А случалось это, как обычно, во всех подробностях, и по-прежнему стройные берёзы цвета зебр смаковали в сладко-смолистых стволах самые кровавые детали.
Слева прятался за раскидистой веткой бирюзовой ивы маленький тихий дворик. Задворка даже, потому что ива росла как раз за́ двором. Упругая высокая трава под деревом, от которой в памяти всплывали глубокие и вкусные порезы на коленках. Осока. И торчащая из земли проржавевшая толстая железяка, с помощью которой можно было столько раз кого-нибудь убить…
Это был просто прохожий.
Он, наконец, достал сигареты и нервно закурил. В голове терпкий дым отозвался новым слоем воспоминаний и подробностей.
Этот убийца убивал. За деньги. Прославился на всю округу и прилегающие к ней своим мастерством. А он помнил ещё даже то время, когда убийца убивал не за наличные. А так — за интерес, жажду крови и… славу. Он помнил его первое убийство, которому, по воле случая, стал свидетелем. Именно из-за этого все последующие годы убийца убивал с его именем на устах, обещая отправить на тот свет, умереть только после него — боялся, что тот расколется. А потом убийца спился, и обещания пошли прахом. За три года постаревший от алкоголя и какого-то, одному ему известного, фантастического отчаяния, убийца усох и перестал быть угрозой и кумиром для всей округи и прилегающих к ней. Ещё через год он умер. Выносили в массивном чёрном гробу, а сзади тащили такую тяжёлую крышку, что, казалось, её изготовили на заказ, чтоб убийца точно не выбрался из своего нового узкого «дома».
А теперь он только что прошёл мимо него и улыбнулся. Оскалился. Нет, все-таки улыбнулся. Неважно.
Он умер.
А это тогда был кто?
Сигарета догорела и больно обожгла палец.
Да ну и хрен с ним! Хоть бы он из могилы вылез — наверняка у него есть для этого более важные цели, нежели исполнение старых обещаний.
А всё-таки что, если убийца пришёл за ним?
Ночью он так и не смог уснуть. Вертелся, вертелся в холодной постели, в итоге, встал и вышел во двор.
Полночь горела яркими звездами, чужие галактики кружились в вечном водовороте вселенной.
Какого хрена он выперся сюда? Один чёрт: ночь, темно, никого вокруг за километр.
Одна серебряная звезда задрожала и упала с неба точно за крышу соседнего дома, откуда секундой позже потянулся тонкий серый звёздный дымок.
Звезда упала.
Такое здесь часто бывает. Ещё в детстве, когда они были совсем маленькими, он помнил, как с друзьями караулил и находил упавшие звёзды. Звёзды были хрупкие и блестящие. И всегда таяли до того, как кто-нибудь смог бы взять их в руки.
Он затянулся сигаретой и пошёл вдоль старого родного дома. Светло-синие кирпичи при прикосновении казались горячими, они ещё хранили дневную жару в своих синих кирпичных сердцах.
Шорох в кустах заставил его остановиться.
Пусто.
Но что-то же там есть, если кусты только что шевелились.
Пусто.
Не может такого быть. Они двигались. Точно. Совсем чуть-чуть, словно бы кто-то не хотел, чтобы его обнаружили.
Кот?
Вряд ли.
Собака?
Возможно, но…
Он сделал вид, будто бы забыл о движении и засмотрелся на небо. Ещё одна большая (на этот раз красная) звезда качнулась и упала куда-то за город, скрывшись от глаз в густой тени берёз.
Так скоро все звёзды попадают, и настанет Конец Света.
Что-то коснулось его ноги. Лапа, ветка?
Пальцы?!
Не может такого быть, разве только какой-нибудь бездомный забрался в зелень и теперь пытается попросить или украсть деньги.
На всякий случай, он отбросил сигарету и напрягся всем телом, сосредотачивая силу в руках.
Это было очень похоже на пальцы. Человеческие пальцы. Но почему же они тогда такие холодные?
Он снова вгляделся в кусты, сощурив глаза в тонкие блестящие щёлочки.
В зарослях шиповника сидел он.
Старый убийца.
Давешний прохожий.
Синий труп, сгнивший в своей могиле уже много лет назад.
Труп зашевелился и подмигнул ему синим левым.
Он отшатнулся от куста, попал ногой в полуоткрытый канализационный люк и чуть не упал на влажную землю клумбы. Оглянулся, чтобы снова твёрдо встать на асфальт. Сделал глубокий вдох.
Звёзды по-прежнему холодно и отчуждённо мерцали в вышине.
Вновь посмотрел на дикие заросли шиповника.
Ягоды кустарника под луной казались глянцевыми, прозрачно-алыми и вкусными.
Убийца всё так же сидел в листве, синий и ледяной. И почему-то без червей.
— Я их съедал, как только они заползали, — ответил тот на невысказанный вслух вопрос.
Голос всё тот же. Хриплый только слегка. Наверное, в земле не очень жарко, а так обычный — низкий, глухой и лишённый любых эмоций.
— Почему съедал?
— Иначе бы они съели меня, — убийца вздохнул.
— Ну, и как Там? — он ткнул неопределённо в небо.
— Там? — старый сосед залился лающим воспаленным смехом и кивнул в сторону звёзд, — Там я не был. Туда таких, как ты и я, не берут.
В тишине стрекотали кузнечики, одинокие комары пискляво хихикали над их головами. Луна внезапно зашла за облако, так что убийцу стало не отличить от фиолетовой листвы.
— Ну, и зачем ты пришёл? — спросил он, выплюнув вопрос наугад, куда-то в темноту перед собой.
— Я пришел за тобой, — услышал он шёпот за своей спиной, над самым ухом.
В нос ударил нестерпимый запах гнили, сухой травы и… цветов?
— Это мать две розы на могилу недавно приносила.
— Какого хрена ты лезешь в мои мысли?! — он потихоньку начинал паниковать и теперь отходил всё дальше к клумбе и проезжей дороге за ней.
— Твои мысли приятны — ты боишься до дрожи в коленях.
— От тебя воняет так, что поневоле задрожишь.
— Сейчас ты соврал.
— Прекрати и убирайся дальше есть червей! За мной придут, но не сейчас и не ты!
— Надо же! Ты все распланировал? — убийца погладил его холодной рукой по щеке. Подмигнул синим левым. Громко втянул в себя ночной воздух.
А он всё продолжал пятиться назад, не осознавая, что делает.
На небе снова засияла луна, и в её ярком белом свете старый сосед вблизи оказался на вид ещё хуже, чем вонял. Убийца загоготал и потянулся к нему. Тот дернулся и выбежал на дорогу.
Неважно, здесь всё равно в такое время никто не ездит!
Чёрно-белые нецветные берёзы сладко зашуршали листьями в предвкушении скорой трагедии.
Он побежал вдоль проезжей части, прорываясь сквозь окружившую его внезапную темноту. Последнее, что он увидел — две яркие фары, перерезавшие ночь и его.
Он слышал, как затихает стрёкот кузнечиков где-то далеко-далеко, будто в другом мире. Как в спешке визжат по асфальту шины уезжающей прочь фуры. И как склоняется над ним его старый убийца, стирает ледяными пальцами кровь со лба и губ, гладит по лицу и, наверное, опять подмигивает синим левым.
Он был червём. Обычным червём, каких здесь хватало. Они пережёвывали землю и кровь, не различая вкуса, курили смрадом улиц, одалживая табак и спички у смерти. Она здесь не была древней бабусей с косой на плече. Это было что-то такое обыденное и случайное, что могло таиться за углом, а могло не прийти вообще.
Он знал таких, к которым она не приходила, и поэтому молил ночами, чтобы когда-нибудь та пришла за ним. Не сегодня. Пусть даже не завтра. Но однажды. И это далёкое призрачное слово растекалось по всему его сознанию, когда он думал о смерти, заставляя его приятно жмуриться. В такие моменты он становился чем-то похожим на кота.
А ещё у него была подруга. Но он ненавидел её. Не потому что он не мог любить. Он мог, но не хотел привязывать себя ни к кому этим странным и наивным чувством. Просто когда-то давно они встретились, и она привязалась к нему, чувствуя себя не так одиноко и ненужно в этом мире. Постепенно его сердце смягчалось к ней. И именно потому он ненавидел её.
«Я не хочу любить», — часто размышлял этот червь. Это было слишком болезненное и неприятно пахнущее для него чувство. Он смутно помнил, что когда-то где-то уже приключалось нечто подобное. Давно и нереально.
Это произошло с его другом. Но к нему, убитому горем неразделённой страсти, так и не пришла смерть, и тот просто растворился в небытие.
Оставшись один, червь, похожий на кота, начал резать себя, собираясь выдавить вместе с кровью и боль. Боль от тех воспоминаний, что были связаны с ушедшим: небо, полное звёзд, полёты с другом под луной, когда крыши всех домов оставались далеко внизу, скалясь острыми карнизами и угрожая пиками металлических антенн.
Когда его друг растворился в вечном и заманчивом покое, кто-то пришёл ночью к одинокому червю и ампутировал крылья. Но ему было всё равно — он понимал, что не взлетит к небу один. И не сопротивлялся.
Небо. Этот голубой полукруг напоминал червю большой коренной зуб с кариесом солнца в центре. Вскоре кариес исчез, а зуб выпал, обнажая чёрную пустоту десны. Где-то глубоко-глубоко в ней перемигивались белоснежные звёзды.
И червь попытался забыть зубы и десна, потому что они напоминали ему прежние полёты. Это ему почти удалось. Он вгрызался в землю, забивая ей все мысли о чём-то таком красивом и печальном над высокими крышами.
В последнее время он начал замечать, что его подруга часто смотрит куда-то наверх. И он боялся, что её может заинтересовать что-то гораздо выше водосточных труб и серого замшелого шифера.
В любом случае, червь, похожий на кота, был уже готов к худшему.
Недавно он бродил тут в округе и приметил нескольких худых собак, роющихся в мусорных баках, с голодными, отчаявшимися глазами и струйками желтоватой слюны, свисавшими с кончиков клыков. Не то, что бы он противился найденному выходу, но он искренне не желал каких бы то ни было жертв. Шла ли речь именно о его подруге или ещё о ком-то, было неважно. Но слово «жертва» вызывало в его горле неприятную сухоту и привкус свежего колючего серебра. Он пытался заесть его землёй, но тщетно.
И вот однажды это случилось. Он угрюмо жевал землю и уже начинал дремать, когда неожиданно его подруга спросила серебристым приятным голоском:
— Что это?
И смело указала на большую мигающую звезду в небе. В небе. Он посмотрел на нее и выплюнул землю.
Он так и не ответил ей.
А наутро не пошёл смотреть, что оставили, в итоге, собаки. Он потом встретил одну из них. Вместо слюны с её левого клыка свисала вязкая сопля крови. Он отвернулся и продолжил вгрызаться в тёплую чёрную землю, тщательно разжевывая кусочки редкого асфальта.
В такие моменты он становился чем-то похожим на кота. Это был червь, похожий на кота.
Как обычно это бывает каждой весной во дворах — оживали древние высокие тополя, окружённые старыми выцветшими хрущёвками.
Сначала просто припухали в некоторых местах веточки, затем появлялись маленькие несмелые почки. И вот уже из почек рождались светло-зелёные тончайшие листья и серёжки, чтобы к июню превратиться в грузную томную шевелюру и поседеть мягким и вездесущим надоедливым пухом.
Жёлтое солнце по утрам всё сильнее пригревало трапеции шиферных крыш. Отощавшие за зиму вороны важно расправляли серо-угольные перья и радостно блестели чёрными бусинами мудрых глаз — мол, пережили зиму, имеем право на счастливое и сытное лето.
Разноцветные спинки уличных котов то там, то сям проскальзывали меж водосточных труб, люков канализаций, кустов и решёток подвалов. Кошки ловили всё более разнообразные по сравнению с зимой завтраки своим котятам, коты деловито метили территорию или внимательно следили за худющими молодыми кисами, опровергая этими взглядами сразу все легенды о наибольшей силе кошачьего марта.
Какие-то первые маленькие жуки и мошки ползали по земле под появляющимися травинками, летали вокруг набухших распускающихся почек, важно жужжали, пикировали на мусор или утренние росинки и уносились прочь.
— Я не умер? — новым весенним утром спросил он, просыпаясь на старом полосатом диване и откидывая на пол потёртый катышковый плед.
— Нет, не умер, — ответил его друг, с которым он делил старенькую однокомнатную квартиру в одной из таких вот древних высохших хрущёвок, на углу дома, на первом этаже, с окнами во двор и приторным запахом подвала на кухне.
— Чёрт, — помотал головой тот.
— Олег, что ты такое говоришь — слава Богу, что ты не умер.
