Читаем Жернова (СИ) онлайн бесплатно

Сквид поднимался не спеша.

Под бледно-серой склизкой шкурой с синюшными разводами подрагивали мускульные тяжи. На огромной уродливой голове вокруг клюва росли «руки» — мясистые щупальца, толщиной с руку мужчины. Они медленно и противно извивались. Тварь действительно напоминала помесь спрута с кальмаром, но ее размеры и способность убивать, намного превосходили возможности безобидных головоногих моллюсков.

— Серьезный хищник, древний, — одобрительно усмехнулся Акулий Хрящ, — и весьма хорош для игр с кортавида-ныряльщиками.

Глаза сургача блестели, он явно восхищался монстром.

По всей длине щупалец темнели пятна присосок величиной с детскую ладонь, усеянные по краю мелкими острыми зубцами. Между присосками торчали, похожие на когти, роговые крючья. Движения змееобразных рук сквида и безобразная голова вызывали страх и гадливость.

За щупальцами на голове торчали два выпуклых тусклых глаза, затянутые мутной пленкой. Один — небольшой, размером с кулак, другой — огромный — с голову ребенка. Чудовищный глаз неожиданно мигнул, выглянув из-под пленки, и уставился прямо в лицо Бренну, наливаясь холодной злобой. Казалось, он сверлит-и-сверлит его своим жутким потусторонним взглядом. В голове сильно задергало — и Бренн с трудом отвел глаза.

Завтра Игра Живцов. Завтра — его день рождения… Или день его смерти?

Бренн будто снова вернулся в тот день — на девять лет назад, когда потерял все и чудом выжил…

Насмешка судьбы? Что она выберет на этот раз?

И что выберет он сам.

***

— Прекрати пищать, мальчик! Или ты мышь, которой прищемили хвост? — Под сводами узкого коридора раздался раздраженный голос воспитателя Назима. Раздувая узкие ноздри длинного носа, он сверлил взглядом нового питомца Детского Гнезда — пятилетнего мальчишку в окровавленной рубахе со спутанными светлыми волосами и уродливо раздутой щекой и глазом.

Плач прервался, перейдя в едва слышное подвывание.

— Больно, — Бренн с трудом сдерживал рыдания, боясь коснуться вспухшего багрового века, нависшего над левым глазом, и грубого шва, наложенного на рваную рану, которая через скулу тянулась от виска до угла рта.

— Ты обязан терпеть молча. Рану тебе зашили, а ослепнешь ты иль нет, известно одному лишь Жизнедателю.

Назим вяло приподнял костлявые ладони к потолку, выражая почтение к Светлосияющему.

— Мама глаз вылечит…

— У тебя нет такой родственницы, мальчик, — повысил голос воспитатель. — Женщина, которую ты звал матерью — злостная преступница, посмевшая противиться решению Верховного Жреца — великого Скааха. И теперь она получит все, что ей причитается по закону.

Назим сплюнул на пол. Сидевшая в углу девушка-порха тут же подползла и принялась поспешно стирать плевок краем своей колючей робы.

— Теперь ты собственность Детского гнезда. Будешь плакать или дерзить, тебя живо продадут на рынке, как отпрыска злодейки, и ты станешь презренным порхом. Так что, немедля перестань скулить и отправляйся в кормильню, иначе останешься без вечерней пищи. — Назим ткнул длинным пальцем в проем, за которым виднелась узкая лестница, ведущая в подвал, откуда слышались детские крики и плач.

— И не советую пытаться бежать, мальчик, — добавил воспитатель с угрозой, — иначе пес, стерегущий Гнездо, порвет тебя…

В дальнем конце коридора, у входа неподвижно сидел огромный черный пес с гладкой шерстью и длинной, как у крысы, мордой. Он не сводил с пахнущего кровью и страхом мальчика красных глаз, тяжело дышал и постоянно принюхивался. Так не бывает, не бывает! Бренн трясся от боли и страха, стискивая кулаки и обводя глазом сумрачное помещение с узкими окнами под потолком. Плакать ему запретили, а есть он не мог, так сильно болела разодранная щека. А еще — он ничего не понимал, кроме одного — его маленький уютный мир в один миг был раздавлен чужаком с доброй улыбкой и жестким посохом.

А как здорово начинался сегодняшний день — день его появления на свет.

***

— Прекраснейшие госпожи и почтенные господа — жители великого Бхаддуара — столицы нашего королевства! Спешим сюда, спешим и мчимся! Представление циркового театра «Всякая всячина дядюшки Гримара» начинааается! — вопил во все горло бурно жестикулирующий шут в обтрепанном красно-желто-зеленом одеянии и пестром трехрогом колпаке с бубенчиками.

У сцены, обустроенной странствующими комедиантами на площади Сухого дуба, несмотря на утреннее время, толпилась куча народу. К пяти годам Бренн уже отлично знал все улицы, переулки и тупики тех кварталов Грайорда — Нижнего города, что соседствовали с Канавой. Бренн примчался сюда за несколько минут, как только мать выпустила его ладонь, строго-настрого наказав прийти на Рыночную площадь после боя колокола на башне Королевы Маф. Он ловко вскарабкался по стойке фонаря и уперся башмаками в кованые розы, украшающие старинный светильник. Вышло удобно — теперь он прекрасно видел сцену над головами гомонящих зрителей. С беспокойством нашарил под рубахой подарок кузнеца Морая — висевший на шнуре старый морской свисток, с царапинами и вмятинами, но начищенный до огненного сияния. Медь, нагревшись от его кожи, была теплой.

Накануне, пригладив ему непослушные вихры, мать сообщила с лукавой улыбкой, что если завтра — в его День рождения, он хочет пойти с ней за подарком на Рыночную площадь, а заодно посмотреть представление уличных комедиантов, то придется встать рано и помочь ей с уборкой и готовкой в хозяйском доме. Но что такое рано, когда речь идет о таких замечательных вещах, как обещанная игрушка, да еще и бродячий цирк в придачу.

В предрассветных сумерках, зевая во весь рот, Бренн натянул башмаки, почти не жуя, проглотил кусок вчерашней лепешки, и с нетерпением уставился на мать. Сидя перед старым, покрытым черными пятнами, зеркалом, Кьяра пыталась скрепить гребнем пушистые пряди цвета темного меда, отливавшие золотом в свете оплывшей свечи. Без зажженной свечи в доме даже днем было бы темно — в узкий сырой переулок Утопленников свет вообще не просачивался, так тесно прижимались друг к другу убогие лачуги Канавы — самого бедного квартала Грайорда, лежавшего в низине. На улицы Канавы стекала и зимняя дождевая вода со всех ближайших улиц Нижнего города, и сгнившие отбросы, и сточные воды из дырявых труб… Конечно, потом это все медленно уходило в море за Старым портом, но влажная вонючая духота не уходила из Канавы никогда.

К рассвету они уже были в доме Морая, в просторной кухне, где мать тут же принялась суетиться по хозяйству. По ее указанию Бренн таскал со двора воду по трети огромного ведра, неумело мыл в оловянном тазу посуду, оставшуюся с вечера, пыхтя, молол орехи, давил чеснок и растирал тяжелой ступкой семена фенхеля и кориандра. Требовалось от него одно — делать все быстро, ловко, и очень тихо, чтоб ненароком не разбудить раньше времени хмурого хозяина. Бренну было обидно, что его День рождения начался с утомительной скучной работы. Но мысль, что его помощь окупится сполна, если мать освободится пораньше, бодрила, и он не ныл понапрасну.

Когда мать разрешила ему передохнуть, Бренн уселся на высокий старый табурет возле окна, что выходило на улицу Вишневого дерева, и размечтался о вожделенном подарке — наверняка это будет тот самый бригант, большой и тяжелый, который стоял в лавке игрушечника Ямси, и уже полгода дразнил своими темно-красными парусами местных мальчишек. Пока он мечтал, Кьяра сварила густую фасолевую похлебку с чесноком, орехами, пряными травками, пожарила козий сыр и напекла гору яблочных лепешек, которые особо почитал Якоб — крепкий смешливый подмастерье кузнеца. Якоб таскал Бренна на плечах, втихаря от матери учил его правильно ругаться, драться, курить трубку и петь похабные песенки. Этого было вполне достаточно для воспитания будущего мужчины, полагал Якоб. Правда, большую часть из этого Бренн вполне успешно усваивал, общаясь со сверстниками и старшими обитателями Канавы.

К угрюмому кузнецу — хозяину кузни, крепкого дома и большого рабочего двора, Бренн относился с боязливым уважением, стараясь лишний раз не попадаться на глаза или под руку. Рука у него была тяжелая — это Бренн хорошо прочувствовал на своей шкуре. Первый раз — когда он, не удержав тяжелый молот, который взял без спроса, чудом не отдавил себе пальцы на ногах, а второй — когда Морай услыхал, как он нагрубил матери.

Но сегодня случилось невиданное — Морай вдруг снизошел до белобрысого отпрыска своей темнокудрой служанки. Дверь отворилась, и кузнец неспешно вошел в кухню, кивнув присевшей у очага Кьяре. Увидав замершего на табурете Бренна, молча подошел и положил шершавую ладонь ему на загривок. Бренн невольно сжался, чувствуя горячую тяжесть на голой шее и опасаясь получить затрещину.

— Ты вроде хотел такую? — раздался над его макушкой глуховатый голос. Морай пошарил в кармане и перед глазами Бренна засверкала начищенной медью морская дудка-свисток.

— Она, конечно, старая, помятая слегка, — вроде как заоправдывался кузнец, — но зато у нее не три, а четыре разных свиста. Владей, парень.

Бренн онемел и даже не поблагодарил Морая, стискивая в потных пальцах небольшую, но тяжелую, и просто восхитительную штуку, если кто в этом разбирался.

Когда он станет мореходом…

***

— Собственными, прям-таки растопыренными от восторга глазами, вы увидите сногсшибательные чудесности, потрясающие цирковые номера, страшно потешных клоунов, монструозных, но симпатичных страхолюдов, а также живые картинки из истории древнего Лаара. В целом свете вы не найдете такой умопомрачительной всякой всячины, как в театре дядюшки Гримара! Поверьте мне, честному Хагану — не найдете в целом свете! — орал в большой медный рупор веселый карлик с длинными светлыми волосами. Он ловко перемещался над толпой на высоких пружинных ходулях. И карлик не врал — здесь было на что посмотреть, что правда, то правда. Кроме самой сцены взгляд привлекали пестрый шатер и большие разукрашенные фургоны за ним.

— Прикройте разинутые рты, господа — не то проглотите пару-тройку мух, когда увидите Воздушную Марибэллу! — вопил карлик.

Воздушная Марибэлла вызывала презрительные усмешки женщин, не ослабевающий интерес у мужчин и дикий хохот мальчишек. Это была невероятная по толщине дама, способная танцевать на кончиках пальцев, удерживая при этом кружку с элем, водруженную на огромный бюст, высоко поднятый лифом и обрамленный кружевными рюшами. Когда толстуха резво подпрыгивала, грациозно приземляясь на прогибавшиеся под ее тяжестью доски, пиво из кружки выплескивалось на шикарную грудь. Мокрое красное, как кровь, платье плотно облегало трясущиеся груди с торчащими сосками, и над площадью повисал довольный рев из десятков глоток, а на пышные округлости танцовщицы сыпался монетный дождь.

Бренн хихикал, но с почтением относился к бюсту Марибэллы, однако гораздо больше ему нравилась тоненькая девушка-змея Лея, которая немыслимым образом скручивалась вокруг толстого шеста, одетая лишь в трико из мелкоячеистой рыболовной сети, не скрывавшей ни упругих ягодиц, ни маленьких грудей с розовыми, длинными как у козы, сосками. Но больше всего Бренн восхищался двухметровыми братьями-силачами Руни. Они небрежно гнули подковы, монеты и железные пруты, разбивали лбом доски и разрывали на себе цепи. А еще они легко подбрасывали и ловили толстуху Марибэллу — так, что ее пышные юбки задирались, показывая пухлые розовые колени и короткие панталоны в воланчиках.

— Придержите свои глаза, чтоб не выкатились от удивления, а то их живо подберут наши жонглеры — умельцы на все руки и ноги Жуф и Жаф, — заявил карлик, и, как блоха, перепрыгнул на ходулях на свободный пятачок меж людских тел. Тут же на сцену выкатились два потешно одетых лохматых клоуна. Кувыркаясь и крутя колесо, они умудрялись подбрасывать и ловить цыплят и ежей, яблоки и груши, горящие свечки и даже раскаленные угольки.

— А теперь, почтеннейшая публика, в вашу честь и для вашего удовольствия будет исполнен номер, равного которому вы не увидите нигде! Так что, раскошеливайтесь, не стесняйтесь и встречайте — Всеядный Многожор к вашим услугам!

Такого номера Бренн еще не видел ни разу. Из-за сине-звездного занавеса на сцену вышел длинный, вихлястый, как глиста, человек в одних штанах до колен. Его ребра, позвонки и острый кадык торчали, а бледный втянутый живот, казалось, прилип к позвоночнику. Длинные клешастые руки свисали до самых колен.

— Несчастный Многожор, — он всегда уныл и печален, поскольку каждую минуту хочет жрать, — с грустью в голосе сообщил карлик и всхлипнул. И тут же братья-силачи притащили на сцену огромный котел, к которому Многожор жадно протянул свои жилистые длинные руки. С высоты фонаря Бренн видел, как в котле что-то шевелится, извивается, и замер от страха и омерзения.

Человек потянул узким носом, наклонился над котлом и вытащил за хвост живого морского карася. Зрители замерли, вытаращив глаза. А голодный страдалец широко распахнул огромный безгубый рот с торчащими вперед острыми зубами и стал заталкивать в него карася. Карась был жирный и пролезал в горло с трудом. Многожор сделал глотательное движение, его торчащий кадык дернулся, и Бренн увидел, как раздулась худая шея, когда трепыхавшаяся еда стала протискиваться в пищевод. Из щелястого рта мужика остался торчать хвост, но Многожор, даже не проглотив рыбу до конца, уже алчно шарил в котле.