Читаем Женского рода онлайн бесплатно

Книга взята с сайта http://temaknigi.ru/ - Блог тематической литературы.

Люди на улице редко прислушиваются к тому, что про­исходит в подъезде: звуки внутри дома будто изолирова­ны от их ушей криками играющих во дворе детей, гулом проходящего неподалеку шоссе и самим воздухом улицы, наполненным шумом. Но в тот момент человек, помыв­ший старенький «Москвич», передумал хлопнуть дверью багажника, собиравшаяся войти в дом женщина остано­вилась, притихли старушки у соседнего подъезда.

— Бьют, что ли, кого-то?

— Да, похоже, убивают!

Не было ни грохота, ни криков — только глухие уда­ры и одинокое рычание мужчины, старающегося удержать­ся в дверях парадного, Можно было подумать, что он пытается разрушить стены подъезда огромным мешком картошки. Люди на улице замерли в ожидании. В следую­щий момент от сильного толчка в спину мужчина спотк­нулся о порожек и упал, ударившись о ступеньки. Следом за ним из подъезда шагнула высокая, худощавая, коротко стриженная девушка в широких светлых джинсах и гру­бом свитере. Благодаря изящной шее, поднимающейся из высокого ворота, и нежному овалу лица издалека ее мож­но было бы принять скорее за красивого юношу, чем за женщину под тридцать, каковой на самом деле она была.

Если бы несчастный не упал, Кирш — так звали моло­дую женщину — повторила бы удар в спину: и длина ко­нечностей, и спортивная растяжка позволяли ей без труда доставать ногой, причем любой, не только до поясницы, но и между лопатками. Когда-то она выше всех задирала ноги, танцуя капкан. Совсем маленькой Кирш водили на занятия в хореографический кружок на Беговой, через полгорода. Всегда опаздывали: мама, прибежав с работы, наспех надевала на дочку цигейковую шубку, подпоясы­вала ее обычно перекрученным ремешком и, уже на ходу нахлобучив кроликовую ушанку, тащила Кирш за руку. В будущем мама видела дочку балериной (в розовых пуан­тах, пышной пачке, с богатым женихом и зарубежными гастролями). Но в балетную школу Кирш не приняли, ог­ласив ее маме вердикт: «Тяжелая кость — не ровен час, про­ломит сцену…»

Потерев нос сжатым кулаком, Кирш остановилась над упавшим. Они встретились взглядами. Лица мужчины ник­то из посторонних увидеть не мог, по Кирш его выраже­ние явно не понравилось, и она, не раздумывая, добавила два удара ногами. От первого мужчина скорчился, схва­тившись за живот, после второго резко распрямился от боли в спине.

– Да как же не стыдно! Человека бить ногами… Ми­лицию надо позвать! — метнулась к Кирш от соседнего подъезда отчаянная старушка.

— Уже позвали! — огрызнулась та и сплюнула кровь.

Старушка испуганно отшатнулась и передумала при­ближаться, махнув рукой, отошла в сторону, где стояли еще несколько зевак.

Мужчина попытался встать с земли, и тут же массив­ный красный ботинок девушки вновь сверкнул у его голо­вы. Мужчина схватился за лицо, застонал и рухнул ниц. Кирш развернулась и пошла в подъезд, чувствуя, как пле­чи сводит неприятный озноб, Буркнув: «Блин!» — она про­игнорировала лифт, пошла по лестнице пешком: от зло­сти сердце колотилось так, что всему телу еще требова­лось движение.

Завибрировал мобильный.

— Алло? — Не зная Кирш, можно было бы охаракте­ризовать ее голос просто как низкий, на самом же деле у нее было два голоса: вот этот— резкий, чуть хриплый, задиристый и другой — нежный, чуть обиженный. Впро­чем, этот второй звучал резко — во всяком случае, обыч­ные знакомые не слышали его никогда.

— Чего такая злая? — спросила ее трубка.

— Кто это? — Шатая через две ступеньки, Кирш ока­залась у двери своей квартиры.

— Это Кот. Ты пьяная, что ли?

— Короче.

— В «Перчатку» пойдешь?

— Нет. У меня другое мероприятие. Пока.

Кирш не любила долго объясняться по телефону с не­приятными людьми или будучи в дурном настроении, Она была уверена, что тактом всегда можно пренебречь ради… Впрочем, относительно возможных мотивов Кирш лука­вила – на самом деле она боялась даже интонацией вы­дать свою слабость. Болтливые люди расплачиваются за инерцию слова, умные понимают его потенцию, а значит, предвидят последствия сказанного; Кирш не была увере­на в своих силах и осторожничала со словами, «Самый громкий крик— тишина…» — как пелось в ее любимой песне старой питерской группы «Пикник», Кирш напева­ла эти слова себе под нос, открывая дверь своей квартиры (она пела, присвистывала или отстукивала мелодии, ког­да хотела успокоиться, никогда — в хорошем расположе­нии духа).

Драка была ни при чем: в кафе «Перчатка», традици­онное место сбора таких, как она сама, Кирш сегодня не собиралась по другой причине.

В этом не особенно известном для несведущих людей клубе Кирш привыкли видеть по четвергам и субботам. Это обычно. Но уж если там случались любительские бои по кикбоксингу, на ринге Кирш появлялась и в другие дни. Благодаря своим длинным ногам она вела бой на длин­ной дистанции, и зрители восторженно приветствовали, когда она уверенным джебом нокаутировала измотанно­го вконец суетливого партнера. Несколько влюбленных взглядов по ту сторону ринга отмечали при этом, что по­ведение Кирш на ринге мало отличается от ее тактики об­щения в обычной жизни. Ей нравилась дистанция, и она знала о неизбежности удара. Плохо знающие Кирш люди удивлялись ее привычке дышать на собственный кулак. Кирш была скульптором и художницей. Руки являлись частью профессии, и, когда они были перепачканы крас­кой, глиной или тисом, они казались Кирш не частью ее самой, а таким же инструментом, как кисть или карандаш. Но если руки были сжаты в кулаки, они принадлежали лишь ей, и тогда художник в ней мгновенно преображался в бойца. И она считала, что это совершенно правильно, потому что так уж устроено все на свете; есть идея, слово, и есть действие, кулак. И пусть слова — это смысл, пусть они даже могут строить или рушить, зато кулак чаще, чем сло­во, способен что-то защитить. Она не раз в душе радова­лась, что эти два качества так органично сочетаются в ней…

Из всех знакомых Кирш, пожалуй, только Лиза не по­нимает этого, только она не способна отстаивать что бы то нибыло кулаками, но в этом как раз и была ее для Кирш прелесть. И вот у этой прелести как раз сегодня был день рождения; вечером она собирала у себя гостей. Другие зав­сегдатаи «Перчатки» отмечали все праздники в клубе, Лиза же была домоседкой: единственный день, когда она могла себе позволить выход в свет, была суббота. Кирш каза­лось, что этот день — день рождения Лизы, должен быть для всех спокоен, как и она сама и, конечно, Кирш не пла­нировала сегодняшнюю драку. Теперь, когда слегка ныли ноги и болела кисть правой руки, Кирш поняла, что нуж­дается в пяти минутах тишины и темноты. Она свалилась на кровать и накрыла голову подушкой. В этот момент дальше всего от нее были подъезд с недавней дракой и клуб «Перчатка» с боями на ринге и в зале.

То, что тянет людей в прокуренные клубы, да еще к открытию — часам к шести, называется скукой. Только скука может развеяться там, где одиночеству становится еще более жутко… Девицу, назвавшую себя Кот, неудер­жимо влекло из дома.

Когда волосы уже взъерошены с помощью геля, таким людям, как Кот, кажется естественным ни на мгновение более не засиживаться на месте. И вот все готово. На се­кунду застыв с недовольным лицом перед дверью, Кот не выдержала, оглянулась в сторону телефона. После корот­кого разговора с Кирш ей понадобилось сделать еще пару звонков, чтобы вернуть прежнее расположение духа и же­лание сходить в клуб.

От метро до «Перчатки» было пять минут ходу боль­шими шагами. Охранники, еще не готовые к наплыву на­рода, лениво общались возле арки-металлоискателя, мо­лодой гардеробщик болтал по телефону, а на лестнице, ведущей на второй этаж, шаги отзывались одиноким эхом — клуб еще не проснулся для ночи. У входа в зал матросской походкой, сунув руки в карманы, прогулива­лась местная вышибала, она же управляющая делами, Настена.

— Настен, здравствуй!

— Здорово, Кот.

Они пожали друг другу руки. Настена — женщина с длинным седым хвостом — была на голову выше, чем Кот, много шире в плечах и к тому же старше лет на двадцать.

По четвергам в «Перчатке» обычно мало посетителей, можно не бронировать столик заранее, и в этом был не­сомненный плюс, было меньше накурено. По зато случа­ется просидеть всю ночь, так и не встретив никого путно­го или мало-мальски интересного. Так что Настена по чет­вергам скучала, контролируя выдачу входных билетов. Посетители отдавали Настениной помощнице деньги и получали бумажки, на которых по четвергам стоял штамп: «100 р.» (по субботам это было уже «150р.»). Иногда на эти билетики выдавалось пиво от заведения, но вообще-то они обеспечивали только одно право: бесплатно вер­нуться в клуб, если вдруг захотелось выйти на улицу.

Было только начало седьмого, в диджейской, покури­вая, беседовали двое, музыка играла сама по себе, а на пустом танцполе в центре зала неприкаянно чередовались пятна света из разноцветных фонарей. У столиков вдоль стен сидело несколько парочек, трос стояли спиной к бар­ной стойке, потягивая пиво и поглядывая на вход.

Когда дверь в зал, выпустив на улицу новую порцию музыки, закрылась за Кот, она увидела, как от бара реши­тельно отошла Фекла, успев сунуть бармену деньги за го­товый заказ. Вообще-то она была Фаина, но с тех пор как был придуман компьютерный ник «Фекла», ее по имени никто не называл. «Фекла» появилась с легкой руки Кирш: «Как там ее зовут… На «Ф» как-то, вроде Феклы…»

Коренастая Фекла с неизменным взглядом исподлобья была из тех людей, что открыто демонстрируют неудов­летворенность своим контактом с миром и относятся к жизни как к костюмированному бою. У нее были корот­кие красные волосы с наискось выстриженной длинной челкой и многочисленный металл на разных частях тела. Для таких «пропирсингованных» с ног до головы существ металлоискатели должны быть сущим адом. В «Перчат­ке» его вообще стоило бы убрать от входа.

Уже захмелевшим бесцветным взглядом Фекла с тру­дом смогла поймать взгляд Кот: темные, глубоко посажен­ные глаза на вытянутом лице смотрели куда-то мимо.

— Ко-о-от! К-о-г-о я в-и-ж-у! Что, не удалось вытащить Кирш? — Фекла по-приятельски сунула ей стопку, просле­дила, как Кот глотает водку, и тут же пододвинула пиво.

Кот выпила и его, посмотрела на Феклу через гране­ное стекло кружки и повеселела.

— Прямо жизнь вернулась!..

Фекла взяла пустую кружку, Кот посмотрела через ее плечо, рассмеялась, заметив какую-то пару у барной стой­ки, и вдруг ответила на слова Феклы о Кирш:

— Да там у Лизы, кажется, день рождения. У меня со­всем из головы вылетело.

— Ну-ну.

Фекла была ветеринаром, Кот — рекламным агентом в журнале, У них были только две общие темы; секс и Кирш,

Фекла развернулась, чтобы вернуться к барной стой­ке, но, увидев, что Кот направляется к администраторс­кой, собралась тоже последовать за ней. Кот жестом оста­новила Феклу;

— Мне комп нужен, сейчас вернусь.

Фекла шлепнула перед барменом пустую кружку, тол­кнула к нему рюмку и уселась на стул, ссутулившись над стойкой, — человек с богатым воображением наверняка отметил бы, что в этот момент голова Феклы напоминает красного дикобраза, вышедшего на прогулку по черной горе — ее спине. Она выпила еще водки, скрестила руки и положила на них голову — дикобраз тут же исчез.

Кот тем временем плюхнулась в кожаное кресло перед компьютером. Девица из администрации, отвечавшая в тот момент на телефонный звонок, удивленно уставилась на нее;

— Вам разрешили?— и через паузу повторила уже с сердцем; — Вам разрешили пользоваться компьютером в кабинете?

— Ага, Настена разрешила, как всегда. Ты новенькая, что ли? — Все это Кот проговорила неприятным голосом на одной ноте, не поднимая головы: она уже входила в дебри Интернета, да и девушка не показалась ей симпа­тичной.

Ожидая возвращения Кот, Фекла развернулась-таки лицом к танцполу (в дни боев именно он становился рин­гом). Теперь к танцу цветных лучей присоединились три девушки. Фекла исподлобья наблюдала, как белый топ на одной из них неестественно светится в ультрафиолете: де­вушка явно не пользовалась нижним бельем и, очевидно, гордилась своим телом; она то и дело отбрасывала с гру­ди длинные черные пряди и с вызовом ловила взгляды слу­чайных зрителей.

— Ничего бикса, да? На Деми Мур в «Стриптизерше» похожа… — сказала подсевшая к Фекле хрупкая девушка с имиджем «милитари»,

— Ты про кого? Про эту клаву в белом? Так себе, не в моем вкусе.

Фекла смотрела мимо танцпола: вдоль стены по на­правлению к бару шла Кот, поглядывая на танцующих. Девушка-«милитари» пожала руку Кот.

— Пойду спрошу, что за бикса новенькая. Фекла вон не заценила.

Кот похлопала Феклу по плечу:

— Вкуса нет, не любит она красивых: ей подавай особ полупедического вида!

Фекла обиженно отмахнулась:

— Сама-то…

Sms: «Привет, Киршик! Скучаю без твоих рук! Давай встретимся! Д.».

Sms: «Сколько лет, сколько зим! Привет. Извини, до­рогуш, некогда».

Sms: «Ты по-прежнему мой самый сладкий!»

Кирш усмехнулась и снова села за толстую тетрадь.

«Не стоит лукавить: на Земле живут только два по-на­стоящему отличающихся друг от друга человека: мужчи­на и женщина. Хотелось бы прислушаться к тем, кто толкует о «личностях», «индивидуальностях», — но если го­ворить честно, все «личное» и «индивидуальное» больше похоже на собрание случайностей, которые мутируют из поколения в поколение, выстраивая, как мозаику, геноти­пы и фенотипы — всего лишь маски, искажения на двух разных смыслах. В остальном люди ничем не отличаются друг от друга; просто вращаются на разных орбитах, где под влиянием разных обстоятельств набивают разные шишки и рождают разные идеи. Стоит нам поменяться орбитами, и мы поймем, что ничем не отличаемся друг от друга. И если есть внутри бессмертные, неповторимые души, то и это не отличие, а признак нашего единства — кусочки одной разорванной когда-то души; и что с того, что эти кусочки получили разные искажения… Люди раз­делили Землю на разные театры искажений: один вышел более многочисленным, другие — поменьше; тогда один стал главным, диктующим правила игры, другие, возмож­но, справедливо стали театрами-изгоями, где даже вечные драмы с классическими сюжетами разыгрываются совсем по другим правилам.

Главный театр столь велик, что его актеры не видят границ сцепы и забывают о том, что они — в спектакле…»