Читаем Женщины онлайн бесплатно

Прииск «Благополучный» стоит на левом берегу Злой — реки не широкой, но быстрой и холодной. На дне ее бьют ключи, река полна коловертей и быстрин; вода в ней мутная и тяжелая, окрашенная глинистой породой. Около самого «Благополучного» реку почти перегородили каменистые отвалы двух драг: «Эрнст Тельман» и «Алое знамя». Одна драга, громыхая ковшами, надвигается на самый прииск; другая спускается вниз по реке, подмывая низкий правый берег, заросший кедрами, елями и корявыми толстыми березами.

На «Благополучном» сотни две домов, старательский участок с конторой, магазин «Золотоскупка», большое общежитие дражников, механическая мастерская, клуб. В округе все изрыто шахтами, шурфами.

На месте старых, засыпанных шахт уже выросли молодые елки; вновь пробитые шахты зияют песчаными провалами, возле которых — груды выброшенных наверх камней и породы.

Колодцы шахт можно увидеть даже на огородах; по всему берегу Злой стоят деревянные станки для промывки, ребятишки возятся со старательскими ковшами.

Весной пятьдесят третьего года драга «Алое знамя», только сошел лед на реке, подошла к самым огородам; плетни унесло водой, подмытые глыбы оттаявшей земли рухнули в Злую, обнажив ноздреватые, серо-желтые камни.

В крайней усадьбе прииска, у Логина Андреевича Широкова, водой размыло гряды под капустную рассаду; вода подступала к маленькой, недавно срубленной баньке.

— Я с вас, чертей, дешево не возьму! — орал Широков, стоя на сыром, теплом от майского солнца огороде, и грозил кулаком дражникам, толпившимся на корме.

Вернувшись в избу, Широков сказал жене:

— Съезжать надо, к чертовой матери! Еще осенью предупреждали, что смоет. Досиделись, пока вода под самый зад подступила!

Сидя у окна и угрюмо поглядывая на пустую, не просохшую еще улицу, Широков задумался. Конечно, при своих плотницких руках дом он мог поставить отличный, новый, на высоком месте. Приисковое управление давало лес, железо. Но побаивался Широков, как бы не продешевить, не прогадать, а главное — заленился.

— Видно, шабаш, старуха, твоим кабачкам да редькам, — сказал он с напускной веселостью. — Поедем на казенную квартиру с телефоном и радивом. Корову на крыше привязывать станем, будешь с ней по телефону разговаривать.

Ефросинья Петровна, молчаливая, пожилая, но очень еще красивая баба, недоверчиво посмотрела на мужа: будет, мол, язык-то мозолить. Но все же задумалась:

— Как же так, Андреич?

Неохотно пошла она с мужем на соседний прииск, где только что отстроили большой каменный дом. Поглядывая на сырые еще, недавно оштукатуренные стены, Ефросинья Петровна молча покачивала головой, поджимая губы.

— Чего ты головой-то трясешь, как параличная? — рассердился Широков. — Чего тебе еще нужно? Гляди: полы крашеные, вода из кранта бежит.

— Я полы белые люблю. Их помоешь — воздух в избе чистый, а от краски вонь только… И печи русской нет: ни шанег испечь, ни молока потомить. А огород? В чужие люди за каждым огурцом не находишься.

Широков промолчал. Ему тоже жаль было и русской печи, на которой частенько он грел бока; жаль собственной бани (казенных он терпеть не мог); понимал он, что жена его, первая огородница по всему прииску, не расстанется со своими огурцами, репой, капустой и сладким горохом. Решено было пока взять за дом деньгами (давали семь с половиной тысяч), а строиться подождать до осени, когда вернется из армии единственный сын Михаил.

Но дело обернулось по-другому.

— Шел бы ты, Широков, ко мне огневщиком в 44‑й квартал, — предложил как-то, встретившись, начальник местного лесного отдела. — Жильем обеспечен будешь, изба на четыре окна в полном твоем распоряжении. Дров, покоса сколько требуется, все даровое. Будешь пилы точить, отдельная плата пойдет. А у нас там большое дело затевается: вербованных привезут, плотину закладывать будут, драгу новую пустят. Идешь, что ль?

— Подумаю, — солидно ответил Широков.

Дома он принялся соблазнять жену:

— Я этот квартал знаю: покосы богатеющие, лес — березняк, малинник там, брусничник…

— Может, и морошка есть? — усмехнулась Ефросинья Петровна.

— Все есть. Жалованья кладут четыре сотни, это окромя точки пил.

Но Широчиха не слушала: она знала, что муж на работу не больно прыток. И обидно ей было: Логин Андреевич ведь плотник был не из последних. Было время, люди говорили: «Хотите, чтобы на совесть выстроено было, зовите Широкова. Уж он ваши жилы потянет, но срубит, — сто лет живи, в щель не дунет».

Помнила Ефросинья Петровна, как приходили за мужем, упрашивали срубить избу или баню, приносили с собой вина. Широков подолгу ломался и запрашивал. Чаще он отказывал, но иногда на него находил «стих»: дня три он, не спеша, покуривая, налаживал инструменты, ходил глядеть заготовленный хозяином лес, доски. Прикидывал и опять покуривал.

«Спешкой знаешь только что бывает?.. Начинать надо в легкий день и соответственно погоде. А вон туча находит, какая же в дождь работа?.. Мозоли набивать».

Бывало, что даже возвращал взятый задаток и убирал налаженный инструмент на вышку.

«Раздумал, — говорил он. — Много взять — тебя обидеть, а мало взять — самому в дураках быть».

Любимым делом Логина Андреевича было сидеть на широкой лавке у открытого окна и рубить в деревянном корытце табак, выращенный женой. Если же табак был весь изрублен, толок в ступе черемуху жене на пироги или тер мак.

«На такой работе не устанешь», — посмеивались соседи.

К положению этому Ефросинья Петровна привыкла. Широков взял ее вдовой с тремя детьми, и она считала себя обязанной ему, то же внушала и своим детям. Младшего похоронили на третий месяц после свадьбы; старший пасынок, Павлик, с восьми лет начал ходить с отчимом на заработки и хватать заслуженные и незаслуженные подзатыльники. Парень он был робкий, молчаливый. Еще подростком Широков спровадил его на соседний прииск на драгу. Там и жил он в бараке, решаясь появиться дома лишь в воскресенье. В самом начале войны его убили. Падчерицу на семнадцатом году отдали замуж.

«Ну, Широков всех пасынков избыл», — говорили по прииску.

Но тот не слушал: все мысли его были о собственном сыне — Михаиле.

«Дом на четыре окна», который посулили Широкову, оказался всего лишь лесной сторожкой с крохотными сенцами и крылечком. Зато в избушке была сложена большая русская печь, поскрипывали просыхающие еловые половицы цвета яичного желтка; пахло свежей стружкой и глиной от недавно обмазанной печи. Мох, которым конопатили стены, еще не успел утратить зеленого цвета и кудряшками свисал на свежетесаные бревна, кое-где точащие смоляную слезу.

Вокруг было тихо. Иногда подавала голос кукушка или другая какая-нибудь птица, и все.

С неделю было так, потом приехали плотники и еще человек семь рабочих с топорами и пилами. Лес загудел, начали падать толстые рыжие сосны, завизжали пилы, раскряжевывая сваленный лес на бревна. По прорубленной в лесу трассе пришла автомашина, привезла кирпич, цемент, доски.

В начале июля неподалеку от избушки Широковых подвели под крышу рубленый двенадцатиоконный барак; потом плотники принялись за баню и тесовый конный двор.

В своей новой должности Широков почувствовал себя совсем неплохо: жена быстро обжила избушку, наладила хозяйство, нарубила сушняку на топку. Широков днем балагурил с плотниками, раза два сгонял верхом на прииск за водкой, а вечерами ходил, оглядывал лесосеку: не заронил ли кто огня, не бросил ли инструмент. Раз как-то собрался с духом, сам взял топор и прирубил стайку для коровы, которая до той поры ночевала под открытым небом.

Ефросинья Петровна пекла на всех рабочих хлеб, но варить отказалась; управившись по дому, уходила в лес по грибы, благо лето выдалось грибное, а после Петрова дня косила в низких местах, где трава была чуть не по плечи. Изъеденная мошкарой, она возвращалась к вечеру в сторожку, неизменно заставая мужа в компании ужинающих плотников. Слышала не раз, как те посмеивались:

— Что, дядя Логин, караулишь нас?

Петровна, привычно подавляя досаду, шла в избушку, вываливала из фартука набухшие в траве подберезовики и красноголовики и принималась стряпать ужин.

— Славненькая жареха! — хвалил Широков грибы, зажаренные на яйцах и сметане. — Ну что, мать, как трава?

— Не грех бы тебе самому дойти и поглядеть.

— Когда ходить-то? Я ведь при деле: отойди, еще огонь заронят. А огневщик‑то я, я и отвечаю…

— Ты ответишь! — насмешливо отозвалась жена.

В конце июля, чуть успели закончить постройки, приехала партия вербованных рабочих.

— Не то татаре, не то мордва, — сообщил Широков жене. — Все больше бабы да девки. И на кой леший их? Какая с них в лесу работа?

Приехавшие наполнили лес голосами, стуком. На поляне около барака сушили постиранное белье, варили что-то в котелках, подвешенных над огнем.

В первый же вечер к Широчихе пришла маленькая черноглазая татарка.

— Тетенька, дай, пожалуйста, если можно, твой корыто. Шибко стираться надо.

— Еще чего! — рассердилась было Ефросинья Петровна. — Я чужим бельем брезгую, милка моя. — Но, заметив, как огорченно взметнулись у девушки тонкие черные брови, сказала: — Погоди, у меня старое где-то есть. Сейчас дам.

Она достала с чердака деревянное, до гладкости истертое корыто.

— Оно маленько течь дает, но постираться можно. Как тебя звать-то?

— Гази́ля, — радостно сказала татарочка. — Спасибо тебе, тетенька!

Потом Газиля стала заходить часто.

— Давай, тетенька, воду таскать буду, веники вязать помогу.

— Ну, ну, — с суровой ласковостью отозвалась Петровна. — На работе устаешь небось: в лесу ро́бить не шутка.

Газиля полюбилась ей: маленькая, аккуратная, всегда пахнущая душистым мылом, она даже в рабочей одежде выглядела складно. На шее у нее краснели нехитрые бусики, в маленьких ушах поблескивали полумесяцы латунных серег. На вопросы Петровны, нет ли в чем нужды, Газиля просила только или спицы, или вязальный крючок, или ниток и иголок, — видно, была рукодельница.

Как-то в разгар страды, в воскресенье, Петровна взяла с собой Газилю грести сено. Целый день они были вдвоем в лесу. Повязавшись платками по самые глаза, осыпанные сенной трухой, которая щекотала и колола потное тело, посмеивались, перегоняя друг друга, швыряли легкими ясеневыми граблями порыжевшие на солнце кудрявые валы.

— Ты, тетенька, как молодой работаешь, — запыхавшись, сказала Газиля. — Тебе и мужик не надо…

— У меня, Газиля, мужик только по ночам шустрый… — неожиданно призналась Петровна и тут же устыдилась, что сказала такое девке.

Лишь к вечеру появился на покосе Логин Андреевич с большими деревянными вилами, чтобы сметать сено.

— Ну-ка погляжу я, чего вы тут за день-то наработали! Стоит ли вас кормить, — посмеиваясь, сказал он.

— Ладно тебе смеяться-то, — сурово отозвалась жена. — Совесть вот твоя где? Ты бы еще к полночи пришел. Я девку замаяла совсем.

Широков чуть-чуть постоял, подумал, потом достал из кустов припрятанный топор и вмиг срубил подметник для стога.

— Вот как ро́бить-то надо! — подмигивая Газиле, похвастал он.

К ночи сено было сметано. Очесав стог и набросав сверху березовых виц, пошли домой уже в полной темноте, раздвигая мокрые от росы кусты.

— Где у тебя отец-мать? — спросил Широков у Газили.

— Отец живой, мачеха есть. От Казани сто двадцать километр наш деревня.

— Ты девка или баба уже? Сколько тебе?

— Девка… Семнадцать лет было…

— Пошто из колхоза-то ушла? Плохо, что ль?

— Зачем плохо? Нет, не плохо. Хлеб — много, картошка — много. Скучно больно: в колхозе одни бабы остались, мужик вовсе нет. А дома мачеха шибко плохая, дерется…

— Мы тебя здесь за русского пристроим, — пообещал Широков.

За покос Широчиха купила Газиле на платье. Решила сшить сама и, когда было скроено, позвала примерить.

Газиля стояла посреди широковской избы, пестрая, как цветок, поддерживая рукой тяжелые косы, которые мешали Петровне прикалывать юбку.

Логин Андреевич сидел на лавке и ухмылялся во весь рот, скосив глаза на маленькие босые ноги татарки.

— Очень красивый платье, тетенька! — радостно сказала Газиля. — Можно тебя поцеловать?

— Погоди целовать-то, — ответила Петровна, откусывая нитку. — Вот еще оборку по подолу пустим, то ли будет. — А сама подумала: «Хороша девчонка-то! Молоденькая больно, а то Мишке невеста бы была…»

Осенью неожиданно приехал в отпуск Михаил.

Стояло бабье лето; в лесу было сухо и тепло, шуршала опавшая листва, и увядающий брусничник все еще жестко топорщился под ногой. Петровна с Газилей ушли в воскресенье с утра на болота по клюкву. Возвращаясь к вечеру, увидели, что под окнами широковской избушки прохаживается небольшой плечистый солдатик.

— Миша! — Петровна охнула, передала пестерь с ягодой Газиле и побежала к сыну.

— Здорово, мамка! — весело улыбнулся Мишка. — А это кто с тобой?

— Товарка моя, помощница. Поди сюда, Газиля. Не робей: это Мишка наш.

Газиля поставила ягоды на траву, постояла немного, молчаливо улыбаясь, и, вскинув косами, побежала в свой барак.

— Чтой-то она дикая какая? — ухмыльнулся Мишка, до забавного в эту минуту похожий на отца.

Два дня в широковском домишке шло веселье; стряпали пельмени, пекли пироги. Отец с сыном ходили подвыпившие, потные.

— Ну и забрались вы в глушину! — заметил Мишка, поглядывая в окошко, за которым шумел желтеющий лес. — Кончу службу, вернемся на прииск. Не хочу я здесь оставаться: зимой небось снегу по пояс, и не вылезешь.

— Своя выгода здесь, — оправдывался Широков, — жилье казенное, покос, дрова, и деньги за дом целые.

— Скука тут, — не соглашался Мишка. — На прииске у старателей что ни день, то гулянье… Не стану я тут жить.

— Загад не бывает богат, — отрезала мать. — Вам бы все только гулянье.

Как-то Мишка пошел в лесосеку. Он пробрался сквозь густой молодой сосняк, потоптав неосыпавшуюся бруснику; впереди слышался треск и гул падающих деревьев. Он вышел на вырубку и огляделся. По всему склону горы кипела работа. Толстые, вековые сосны, поверженные на землю, раскряжевывали на бревна и скатывали в штабеля. Внизу, под горой, фырчали машины. Пылали костры, трещали сучья.

Мишка увидел Газилю. С березовым стяжком в руках она помогала трелевщикам накатывать бревна на тележные передки.

— Дай-ка сюда! — сказал Мишка, беря из рук у Газили стяжок. — Не по горнице веник, девка. Разве для тебя, мухи эдакой, такая работенка?

— Бригадир посылал… Моя напарница больная, — смущенно сказала Газиля.

Не выдержав Мишкиного взгляда, она улыбнулась, и он увидел на ее круглых щеках две забавные глубокие ямочки.

— А ты возьми меня в напарники, — предложил Мишка. — У нас с тобой знаешь как дело пойдет!

Газиля покраснела, опустила глаза и убежала от Мишки. Убегая, она несколько раз оглянулась.

— Ишь, чернавка! — погрозил солдат.

Газиля, забежав за высокие штабеля, прижалась лицом к шершавым, нагретым солнышком бревнам и простояла некоторое время молча, не решаясь выглянуть. Ей как-то вдруг стыдно стало своей запачканной смолой одежды.

Потом несколько дней подряд Газиля видела, как опять приходил в лесосеку Мишка, заигрывал с бабами, болтал с грузчиками и шоферами.