Читаем Женщина, которая… онлайн бесплатно

21.20

«Решено – сегодня не поеду! Лучше высплюсь, как любой нормальный человек. Могу же я позволить в честь праздника устроить себе выходной? Могу!»

Закутанная в плед по самый подбородок, Лена всматривалась в рисунок на ажурных, с шелковым блеском, занавесках, неровно подсвеченных уличным фонарем. Фонарь то гас, то загорался, хитросплетения на капроновых складках причудливо искажались, и вместо цветов ей виделись то лица смешных, задорных клоунов, то лица злобных, нахмуренных, но все равно клоунов.

«Стоит ли выходить в холод и тьму, лишать себя сна и отдыха ради нескольких сотен? Все равно богаче не стану». Веселый клоун подмигнул одним глазом и превратился в скучный цветок. «Нет! Именно в честь праздника не могу! Предпраздничный вечер – он самый урожайный, народ гуляет, по гостям, по клубам разъезжает, все ловят такси, и все такие щедрые, ласковые, накануне женского дня-то! Отдать свою долю заработка другим бомбилам? Ни за что! Остаться дома значит известись сомнениями и раскаянием, а утром встать в дурном настроении, с чувством невыполненного долга и, чего хуже, с ощущением, будто тебя обокрали или присвоили твою законную долю. Вот и фонарь за окном то загорается, то гаснет, сигналит тайными, одному ему понятными знаками, зовет, а работающий телевизор насмешливо подтрунивает: „Заплати налоги и спи спокойно! Пора выйти из тени!“ Пора, пора выйти на свет Божий, даже если этот свет – вовсе не свет, а безнадежная тьма кромешная». Лена приподнялась, оторвав голову от подушки, но снова рухнула на диван. «Вот понежусь безмятежно несколько минут, досмотрю „Дом чудес“ и обязательно встану».

У всех нормальных, интеллигентных людей, к которым Лена себя относила, любители подобных телевизионных реалити-шоу с сомнительным лозунгом: «Создай свою любовь!» – вызывали насмешку и сочувствие, их считали жалкими созданиями, живущими чужими впечатлениями. Потому свое маленькое пристрастие Лена скрывала от окружающих, сохраняя имидж здравомыслящей дамы с холодным рассудком. Заглядывать в чужую замочную скважину, пусть даже открытую для всех желающих?! Упаси боже! Ну разве иногда, чтобы потешить самолюбие, лишний раз убедиться в своей проницательности и интуиции. Неудивительно: искусственно построенные отношения героев разваливались даже раньше, чем можно было предположить. Только успеют двое «влюбленных» объявить себя парой, как тут же превращаются в непримиримых врагов, обвиняющих друг друга во всех смертных грехах, а именно: один начинает винить другого в холодности и невнимании, а другой, наоборот, винить первого в излишке внимания к кому угодно, только не к нему, «такая вот вечная молодость…»

Вот и ее любимая героиня, Валерия Сомова, одна из самых старых, то есть давних, участниц, так же…

Что же это такое? Лена уже встала и елозила ногами вдоль дивана, не отрывая взгляда от телевизора. На экране шло обычное действие: две полуголые героини с визгом таскали друга за волосы, и одна млеющая парочка с переплетенными частями тела копошилась на кровати.

Между тем одна ступня, проскользнувшая в мягкий тапок, наслаждалась комфортом, в то время как вторая, босая, мерзла и продолжала шарить на холодном полу. Пришлось отвлечься от приятных мыслей о телешоу и переключить сознание на поиск пропавшей домашней тапки. Как такое может быть? Когда ложишься спать, снимаешь их одновременно, но когда встаешь, они всегда порознь. Будь ее воля, Лена обязательно бы ввела во все психологические тесты еще один, на проверку собранности: «Ищете ли вы по утрам свои тапочки?» Вот найдет себе сын невесту, надумает жениться, а она ему скажет, чтоб прежде взглянул, как у любимой утром тапочки стоят.

Сама того не желая, Лена всегда, во всем умудрялась разглядеть подсказки и приметы, но, стесняясь своих предрассудков, никому в них признавалась и дремучести своей не выдавала. Прокололось на дороге колесо? Обычное дело! Но мысль уже работает, сверлит мозг: что это могло значить? Туда ли она ездит, не слишком ли много времени проводит за рулем, не слишком ли зависит от своей Шади? Песню навязчивую услышит – старается разгадать заложенный в ней скрытый смысл. Вот и в том, что тапки каждый раз разбегались от нее в разные стороны, Лена видела указующий знак свыше. Несобранная ты, безалаберная! Потому и в жизни у тебя все кувырком и в беспорядке. Подруги-ровесницы, даже самые отчаянные, уже давно остепенились, внуков нянчат, на дачных участках огурцы выращивают, а она все не определилась, что ей надо. Как будто чего-то или кого-то ждет. Услышит телефонные трели и хватает трубку с замиранием сердца. Вдруг это тот самый звонок, который изменит всю ее жизнь? Если уж быть честной до конца, то звонка она ждала только от Кострова. И раньше, и сейчас, 20 лет спустя.

Ну вот, опять Костров всплывает из глубин памяти. Сгинь, сгинь, сколько можно?! Срочно переключиться, иначе в голове захороводят мысли не свои, посторонние, начнут долбить в одно и то же, самое уязвимое место, самое ранимое, самолюбием которое называют. Оттого самолюбие делается уязвленным и больным. Говорят, больное самолюбие лечится принятием поражения, смирением попросту. Но этот вариант не для нее. За то и наказана изощренной, пожизненной пыткой – безнадежной, от времени растратившей пыл и яркие краски, но не умирающей любовью. Что за глупец сказал, что у любви есть срок годности? Не верьте этому!

Вот он, второй тапок, под тумбочкой притаился. Лена прошаркала в ванную. Теперь осталось немного: сбросив остатки постельной неги, умыться, одеться – и отправиться в путь. Приводить себя в порядок не сложно, когда тебе уже за… впрочем, не важно. Куда труднее стараться не замечать свое увядание, а если не замечать не получается, то отнестись к этому философски, как к неизбежности, которой не миновать никому. Тем более душа, говорят, всегда в одном возрасте находится и времени земному не подчиняется. Да, душа не стареет, но она устает. И больше всего устает и грубеет от собственных непоправимых ошибок, увязавшихся за тобой, как неподъемные комки сырой глины на башмаках. Довольно философии! Усталая душа тоже жаждет впечатлений, а не смирившееся с возрастом физическое тело – пищи, вот поэтому ей приходится вставать из теплой постели и, преодолевая лень, выходить в черноту питерской морозной ночи.

Еще одна навязчивая примета: выйти нужно обязательно вовремя, не нарушая традиции, до десяти часов, и ни минутой позже. Выйдешь после – считай, опоздала, удачи не будет, более того, жди неожиданностей. Хорошо, если прокатаешься впустую, бесполезно потратишь время и бензин, но может статься, проколешь колесо, или пассажир попадется нечестный, или еще чего серьезнее, тьфу-тьфу, мало ли что может случиться на дороге?!

Нет, не нужны нам неприятности, настраиваемся на позитив. Наносим последний, легкий штрих кисточкой по щеке, надеваем куртку, ту, легкую, с карманами, мягкие сапожки на удобной подошве, очки… очки… Где очки? Без них, с ее близорукостью, она не сядет за руль.

На письменном столе – нет, в ящиках, заваленных писчей бумагой и дисками любимых фильмов, – нет, на тумбочках, на полу, на диване и за диваном – нет! Зрение у нее стало портиться недавно, от непрерывного чтения, потому не успела она привыкнуть к очкам, но с некоторых пор без них сесть за руль не рискнула бы. Вот Дима Костров был очкариком с детства. Близорукость делала его аскетическое лицо еще более загадочным. Костров, Костров, о чем бы ни думала, все мысли, как дороги, ведущие в Рим, возвращаются к Кострову. Срочно переключаем сознание на поиск очков.

Быть может, на кухне? Нет, не ходит она на кухню по вечерам, нечего ей там делать. Пока сын в отъезде, продукты она не запасает, а холодильник отключила за ненадобностью, чтоб не было соблазна накупать снеди. В ее возрасте чуть расслабишься, как лишние килограммы тут как тут, налетят, затянут в лень, в старость, депрессию, и обратный путь будет неподъемен. А она еще не хочет записываться в старухи, наоборот, надеется, что однажды случится чудо, и она встретиться с… ну отказывалось воображение рисовать кого-то другого, и все тут, что поделаешь?!

Лена рассеянно озиралась, стоя посреди комнаты. Настенные часы показывали 22.05, а секундная стрелка неумолимо вращалась, отщелкивая круг за кругом. Кажется, искать больше негде. Остаться дома, лишив себя предпраздничного заработка или рискнуть и поехать в ближайшую ночную аптеку на Димитрова? «Ничто не исчезает бесследно и не возникает из ничего» – гласит закон физики, и пропавшие очки раздражали не пропажей, а непонятной, граничащей с мистикой ситуацией. Вот и повод задуматься, то ли смотришь, то ли читаешь.

За окном прогремел, брызнул алым цветом и с шипением рассыпался одиночный залп салюта. Вот он, знак! Пора на выход! Судьба ей сегодня сломать установленную традицию, рискнуть и выйти позже обычного. Будь что будет, была не была! Повязала вокруг шеи шарф, застегнула молнию, прошептала заветные слова и, прихватив сумочку, вышла из квартиры. Близоруко щурясь, долго шарила ключом, не попадая в замочную скважину. Тишину полутемной парадной нарушало доносившееся из соседней квартиры веселое, пьяное гудение – там уже третий день отмечали Восьмое марта.

Наконец закрыла дверь и сбежала по ступенькам вниз.

22.20

Купчино – один из безликих спальных районов Петербурга, окраина, непарадная питерская изнанка, раскинувшаяся по обе стороны самой длинной и унылой улицы города – Бухарестской. Куда ни глянь, в поле зрения лишь стандартные новостройки: хрущевки и высотки, которые как-то быстро превратились в современные облезлые трущобы, прикрывавшие собой лабиринты узких внутриквартальных проездов с типовыми школами, приземистыми, похожими на стеклянно-бетонные сараи, магазинами и одиночными железными гаражами в окружении мусорных контейнеров. Лена не любила Купчино, но уважала за старинное название, оставшееся от маленькой, допетровских времен деревушки.

Когда-то Лена жила на Васильевском. Ностальгия по уютным дворикам Среднего проспекта, по аристократичным фасадам с барельефами, эркерами и загадочными парадными, пологие каменные лестницы которых с затейливым кружевом чугунных перил устремлялись ввысь и звали восхититься изразцами кафельных печей на гулких площадках между этажами, – всплывала каждый раз, когда она оказывалась здесь во время ночных вылазок по городу. Уезжать отсюда она не торопилась. Каталась не спеша, с наслаждением, колеся то по просторному, тенистому Большому проспекту, то по самой узкой в городе улочке Репина, с ровных линий сворачивала в переулки или на простор набережных, останавливаясь на маленьких площадях в районе Стрелки, заглядывая в арки и подворотни, отмечая не всегда добрые перемены. Вот ее любимая 6–7-я линия с аллеей молодых лиственниц, множеством кафешек и кондитерских – перетерпела евроремонт, стала пешеходной улицей. Андреевский собор отреставрирован, а кинотеатр «Балтика», наоборот, снесен, на его месте построен современный жилой дом. Холодное, гладкое, словно сваренное из стали здание.

Зачем она бередит душу воспоминаниями о прошлом, если вернуть ничего нельзя? Нет, кто-нибудь да должен ответить за обман! За то, что поманили ее призрачными миражами, завлекли и кинули, забрав все самое дорогое, из чего состоял ее мир. За отнятые старые тополя, изразцы, за плавно взлетающие чугунные витые перила! За то, что оставленная взамен непроходящая хроническая, щемящая тоска так похожа на холодное, стальное здание и на устремленную вверх по спирали, в бесконечность, лестницу-ленту, вьющую пролеты-виражи часов, дней и лет, – кто-то должен ответить?!

Плоские шеренги домов не ставшего родным Купчина выстроились чуть в стороне от дороги. Вот она, аптечная вывеска в виде спасательного круга.

Как же к ней подъехать? Лена включила аварийку и медленно проплыла вдоль припорошенных снегом автомобилей. Места для ее «десятки» так и не нашлось. Пришлось парковаться в чужом дворе. Не любит Лена оставлять Лошадушку вне поля зрения, тревожно ей становится, неспокойно, как могло быть неспокойно за оставленную на привязи собаку или настоящую лошадку. Ладно, ненадолго можно.

Аптека работала круглосуточно, но вход в нее ночью был закрыт. Запоздалым покупателям следовало нажать на звонок возле тяжелой некрашеной двери и дождаться, когда немолодая продавщица с усталым лицом откроет маленькое зарешеченное окошечко и отпустит медикаменты. На этот раз она протянула Лене целую коробку с очками. Пришлось порыться основательно, перебрать почти все экземпляры, надевая по очереди и поднося к глазам газету, прежде чем выбрать подходящие. Наконец Лена отдала коробку, расплатилась, окошечко тут же захлопнулось, вернув железной двери первоначальную гладкость. Ну вот и первая неприятность, увязавшаяся за ней из дома: деньги, предназначенные на бензин, истрачены, а значит, нужно срочно ловить клиента. Вздохнула полной грудью, и пошла искать брошенную Шади.

На черном в белесых разводах небе – ни единой звездочки. По-зимнему колючий морозец цепляет за щеки, от стужи перехватывает дыхание. И все же откуда-то свысока влажные порывы ветра спешат рассеять искристую сеть инея, чтоб донести неуловимый запах близкой весны.

Одиннадцатый час, а машины все мчатся и мчатся, а народ все так же спешит. Стайки подростков – у каждого неизменная бутылка пива в руке – перебежками следуют привычным маршрутом от одного ларька к другому. Трогательные девушки, бережно прижимающие тоненькие букеты в прозрачных ажурных упаковках, задумчиво спешат домой с корпоративных вечеринок. Сгорбленные бабки с отрешенными лицами тащат за собой тележки с поклажей. Словно вышедшие из подземелья грузные мужские фигуры в живописных отрепьях, с припухшими, багровыми щеками с философской беззаботностью рыщут в мусорных баках и урнах. На перекрестках к автомобилям резво подскакивают кое-как одетые беспризорники, трут грязными тряпками стекла в надежде на подачку. Закутанные в шарфы, неподвижные силуэты, сгрудившиеся на остановках, прячут лица за поднятыми воротниками и натянутыми на глаза капюшонами, темными тенями промелькнут и растворятся где-то позади в налетевшей поземке. А у нее впереди только дорога…