Читаем Женщина Антарктида онлайн бесплатно

Стихи разных лет

Я вспомнил сон, что был влюблен

и представлял собою небо.

Мне довелось со всех сторон

познать всевышнего – плацебо.

Такое выпало вполне

косматому и злому зверю.

Я находился на коне,

когда окно являлось дверью.

Меня поили облака,

разбросанные как попало.

Ты на года и на века

в мои объятия упала.

И прочитала у Арто,

держа в руках пакет от пульта:

мы любим Сталина за то,

что он скончался от инсульта.

Тебе понравились слова -

их сила, выверенность, масса.

Олень охотится на льва

и убивает его мясо.

Места лишения свободы

находятся у нас внутри.

Глаза испытывают роды,

чтоб было их не два, а три.

Еще вращается планета,

а ты твердишь, читая жизнь:

пройдет зима, капитализм,

и коммунизм настанет – лето.

* * *

Храм сатаны на белом фоне

открыт для юных прихожан.

Белье тоскует о балконе,

как созревает баклажан.

Обледенелые пути

ведут налево и направо.

Чтоб в царство божие войти,

выходит из дому Варавва.

Он уезжает в Могилев

и продает на рынке годы.

В кафе, желая скушать плов,

бредут усталые народы.

Плывет над городом трамвай,

мерцая в небе среди ночи.

Пинает парень каравай

в Москве, в Архангельске и в Сочи.

Садится солнце на такси,

летя по каменной пустыне.

Бросая оному мерси,

я исчезаю в магазине.

Я покупаю в нем альбом

с изображением подруги.

Ее глаза покрыты льдом,

а телевидением – руки.

Она звезда, а я никто,

никем не признанный теолог.

Товарищ едет на авто

и заодно цепляет телок.

Стоят девчонки вдоль дорог,

переминая в пальцах горе.

Я рад, что мне поставил бог

повсюду памятники – горы.

* * *

На новый год – Ирония судьбы.

На завтрак, на обед или на ужин.

Течет вода из лопнувшей трубы.

Кому я буду в старости не нужен?

Какие не наступят времена?

Придут без промедлений и утайки.

Покрыта мелом белая стена.

Меня читают, но не ставят лайки.

Зато на небе просто благодать.

Дыханию ветров деревья внемлют.

Снег, вероятно, падает на землю,

чтоб до весны, по-видимому, спать.

Печально разевает старость рот,

когда в клубок наматывает нервы.

В науке побеждает только первый.

В литературе все наоборот.

* * *

Повсюду мне мерещатся враги.

Откуда взять исчезнувшие силы?

Я слышу голоса или шаги.

Холодные дожди заморосили.

Настала осень, то есть древний Рим.

Иголка проскользила мимо вены.

От человека остается дым,

как говорится у Эриугены.

Ему хватало пары сигарет

для нежного вхождения в пространство.

Россию окружает тридцать лет

пустая оболочка государства.

Летает в небе полчище стрекоз.

На столике лежит в обломках дыня.

По вечерам закладывает нос.

Передо мной раскинута пустыня.

Она разделена напополам

змеей реки, текущей бесконечно

на поиски себе подобной, встречной,

чтоб породить Афон и Валаам.

Тогда весь мир предстанет из стекла,

и в душу снизойдет с вершины тело.

Сунниты и шииты – два крыла,

но мне уже до этого нет дела.

Я против человека и людей.

Пускай не ждут гостиница и хостел.

Цена вопроса – тридцать лошадей,

Платону сообщает Аристотель.

Делез приносит в жертву Гваттари

во имя человеческого бога.

Светило заменили фонари.

Покрылась грязью черная дорога.

Деревья пожелтели на заре,

когда пацан в лихом костюме пума

повесился сначала во дворе,

а после смерти взял и передумал.

* * *

Я просыпался, если умирал.

Курил табак мучительно и долго

и понимал, что творчество – аврал

не ради денег, а из чувства долга.

Я танцевал под музыку берез.

Читал стихи, написанные ломом.

Гулял всю ночь и чувствовал психоз.

Дарил цветы девчонкам незнакомым.

Меня встречал под утро Ивлин Во

и говорил таинственно и строго:

не то чтоб нет на белом свете бога,

но даже нет отсутствия его.

* * *

Полное затмение ума.

Женщина по имени Ирина

ночью появляется сама

и приносит сказочные вина.

Разливает в чашки алкоголь

(в них, наверно, был когда-то кофе).

Ставит на проигрыватель боль,

чтобы заиграл во тьме Прокофьев.

Медленно садится у окна,

глядя на пузатый телевизор:

в нем отображается она

и собою представляет тизер.

Ходит под звездой Альдебаран,

поправляя съехавшую юбку.

Гаснет и печалится экран,

а она закуривает трубку.

Опьяняет и уводит ввысь,

хоть и потолок тому помеха.

Кошку прогоняет словом брысь.

Кутается в воротник из меха.

Молвит: если ты не Демокрит,

то душа – земля, а тело – небо.

Этим, аккуратно говорит,

мясо отличается от хлеба.

* * *

Артюр Рембо скончался в восемь лет,

побыв сначала милиционером,

гуляя по осенним дням и скверам

и покупая семечки Привет.

Ему хотелось грызть их целый век,

пока никто не кончен и не начат,

и говорить одно: а это значит,

я – зверь и бог, чья сумма – человек.

* * *

В одной реке пятнадцать тысяч рек.

Так говорят по радио живущим.

Когда, отброшен тенью, человек

перестает собою быть и сущим,

тогда ему немыслимо помочь,

чтобы опять поверить в истукана.

Вокруг меня безумие и ночь.

Я на вершине кратера вулкана.

* * *

За публикацию в журнале

мне платят ровно ноль рублей.

Меня невзгоды доконали,

от них я стал намного злей.

Давно исчезли перспективы,

с ума сводящие меня,

где под окном пылали ивы

и умирали от огня.

Я был величием наказан,

кося на будущее глаз,

чтоб осознать одну из фраз:

я возвышаюсь над Кавказом

и самому себе обязан

достичь бессмертия сейчас.

* * *

Я не был богом и не буду им.

Я стану вдвое больше, чем всевышний.

Из губ своих ты выпустила дым,

сказав четыре яблока и вишни.

Произнеся остатки от дождя,

лимона, понедельника и чая.

Ты двери распахнула, уходя,

себя на фото давнем отмечая.

Творя губами дикий поцелуй,

похожий на медведя или тигра.

Тебя приревновал к себе Ануй:

ладони, кисти, голени и икры.

Твои глаза упали на асфальт

и побежали, девочка и мальчик.

Тебе сыграл Рахманинова альт

(его в руках держал какой-то хачик).

Пылали звезды, плыли облака,

деревья опадали вниз листвою.

К тебе ползла и близилась рука,

качая пятипалой головою.

В ней пряталось мышление мое,

тебя желая жалить авторучкой.

Ты восхваляла женское чутье,

как Лермонтов, себя сравнивший с тучкой.

Ты восходила в небе, хороша,

и ничего другого не хотела.

О не грусти, конечная душа, -

бессмертие твое украло тело.

* * *

С тобою мы не виделись ни разу,

не видели друг друга никогда.

Твои глаза, посаженные в вазу,

гниют и вянут, словно Деррида.

Ты вся – распад, иначе – разложенье,

тебе дороги в будущее нет.

Тебя зовут не Саша и не Женя,

тебя зовут пустяк, фигня и бред.

Тебя хочу прижать я прямо к сердцу

и прошептать одно тебе: умри.

Ты выйдешь замуж за другого перца,

родив ему два отблеска зари.

Ты ни о чем не думаешь, ты – телка,

а ты, господь, о гибели трубя,

прими сей факт единственный, что только

мне одному дано затмить тебя.

* * *

Армения. Горы, а в центре – гора.

Бежала от персов, от турок и русских.

Она молода, потому что стара.

Поставив седой Ереван на загрузку,

я пью ледяной среди ночи тархун,

не то чтобы есть, а скорее потерян.

Сияют на небе четырнадцать лун.

Я им до конца буду предан и верен,

не то меня ждут только хлеб и вода,

когда разразятся блокада и голод.

Армяне берут изнутри города.

Повсюду зима, а тем более холод,

который людей превращает в дрова,

кидая тела в раскаленную топку.

Свободу должна обрести голова

и выбросить прочь черепную коробку,

тогда человек никогда не умрет,

о чем говорил и писал Заратустра.

Пред нами вселенная наоборот,

где матерью солнца является люстра.

* * *

Ты психом однажды меня назвала.

Не зная меня, ты меня угадала.

Когда Сальвадору явилась Гала,

то оба снялись в кинофильме Годара.

Сыграли других и сыграли себя.

Хлебнули дождя, вдохновения, силы.

Не то чтобы мне не хватает тебя,

но место твое в эпицентре России.

Ее никому, кроме русских, не жаль.

А ты ее соль, дуновение, счастье.

Покончил с собой на рассвете Нерваль,

желая вкусить государства и власти.

Попробовать то, что зовется землей,

и съесть ее горсть, запивая росою.

Ты стала ко мне равнодушной и злой,

пройдя по камням к Вельзевулу босою.

Играя с приятельницей в домино

и ставя на стол шестизначные кости,

всегда и везде говоря мне одно:

"Ты сильно прибавил в размерах и в росте.

Ты должен со сцены уйти навсегда

и стать никому не подвластной горою".

Но я еще жив и еще не звезда,

хоть первое я променял на второе.

Сейчас я компьютерной занят игрой,

а завтра шагну и направлюсь к порогу,

чтоб умер тиран и родился герой,

как вызов судьбе, а тем более богу.

* * *

Планета – квадрат, чьи прямые углы

находят свое отражение в небе.

Ты раньше давала все время балы,

а гости блистали на них в ширпотребе.

И ты выделялась одна среди них,

меняя свои туалеты и платья.

Теперь у тебя на устах этот стих,

где ты медсестра в белоснежной палате.

Где ты партизан в белорусском лесу,

стреляющий исподтишка по фашистам.

Где ты, поправляя очки на носу,

играешь этюд, нарисованный Листом.

Где книга раскрыта тобой бытия,

и ты исправляешь ее, как редактор.

Взгляни на меня: ты увидишь, что я

разбитый и ставший историей трактор,

запущенный сад, невысокая жердь,

деревня с единственной старой избою…

За каждую жизнь полагается смерть.

Я этот закон опровергну собою.

* * *

С тобой мы увидимся наверняка.

Пускай далека и пускай безнадежна.

Изгибы реки повторяет рука,

касаясь меня виртуально и нежно.

Впадая в меня, наполняя собой,

желанием, грацией, парусом, ивой.

Всей сутью своей, перевитой с тобой,

я ринусь к тебе, незамужней, красивой.

В твоем государстве тебя я найду,

мою ученицу девятого класса.

В две тысячи двадцать девятом году

никто не уйдет от последнего часа.

Придут и наступят мои времена,

прекрасны, честны, капитальны и древни,

закончится всякая в мире война,

внезапная всех поразит тишина,

когда я скажу тебе, спящей царевне,

что ты, а не смерть мне отныне жена,

и вечная жизнь никому не нужна -

ее словно грязи в российской деревне.

* * *

Кури сигарету, покуда живой.

Шагай по дороге, покрытой травой,

забвением, памятью, гравием, пылью.

Любая из сказок является былью,

живя на земле и на небе давно.

Смотри про себя на экране кино,

в котором жена твоя – американка.

Но как говорила по радио Ванга,

ты должен свою немоту превозмочь.

Пускай на тебя опускается ночь,

идут небеса, неприятности, годы.

Твоей голове предназначены роды,

чтоб нового бога она родила.

Куда бы дорога тебя не вела,

ты помни и знай: никому не завидуй

и тайны своей человеку не выдай,

пойми, никого на земле не любя,

что бог – это зеркало лишь для тебя.

* * *

Поэт гораздо выше, чем прозаик.

Вон стекла у трамвая из мозаик,

мороз их разукрасил, застелил.

Шагают трупы, выйдя из могил.

Над городом проносятся вороны.

На ужин огурцы и макароны,

томаты, шампиньоны и редис.

Товарищ, к переменам приглядись:

в России стало меньше попрошаек.

Из детских рук выскальзывает шарик,

летя туда, где облако стоит.

Гуляет на проспекте индивид.

А на балконах сохнут сотни маек.

А из трубы идет на небо дым.

С самим собой в футбол играет Аек -

с противником безжалостным своим.

Поэт гораздо выше, чем прозаик.

Поэтому он молнией любим.

* * *

В Тбилиси ясно, солнечно, тепло.

Повсюду понатыканы хрущевки.

"Куда ты едешь?" – "В горное село", -

быки сцепились возле остановки,

борясь за право первому входить

в тоннель ползущей к вечности дороги.

Ведет иголку за собою нить.

Взмывают в небо Голубые роги,

чтоб там их осушил до дна поэт,

трагически родившийся Яшвили.

Под вечер разряжается планшет.

В тени покрытых мраком бугенвиллий

бежит и спотыкается река,

протаптывая водами изгибы.

Тревожит ноздри запах шашлыка.

Срываются две каменные глыбы,

которые роняет снежный пик.

А ты, Печорин, покидая Мери,

лети туда, где Грузия – тупик,

поскольку в ней распахнуты все двери.

* * *

Тринадцать тысяч лет в борьбе.

Мы все от господа устали.

Зовет вселенная к себе

через открытые порталы.

Они пока что не видны,

запрещены и недоступны.

У нас играли в эти дни

на площадях центральных бубны.

Плясал под музыку народ,

смеясь, безмолвствуя и плача.

Нас ждет падение – полет

и невезение – удача.

Не зря колотится в груди

сорокаградусное сердце.

Идут над городом дожди,

как Чернышевский или Герцен.

Одним движением руки

со стен уборщица стирает,

что умирают старики,

а молодежь не умирает.

Что продолжается война

меж тем, что есть, и тем, что будет.

В центральном парке тишина.

Повсюду памятники Будде.

В руках ребенка по ежу.

В лучах последнего заката

я самому себе твержу:

"Планета космосом объята.

Ее удерживает бог,

иначе он лишится места.

Мое сознание – Ван Гог,

пожар, горение, сиеста.

Огонь пытается расти,

чтоб жить в кино, в театре, в песне.

Мы все на правильном пути -

никто отныне не исчезнет.

Не заболеет, не умрет,

не растворится без остатка.

Тому препятствие – народ,

душа которого загадка.

Кого зовут отец и мать

втыкать корове в брюхо вилы.

Придут и будут побеждать

напор, безумие и сила.

Наступят новые года,

и станет каждому понятно:

Россия катится туда,

откуда нет пути обратно.

О том рассказывал Мюссе

в романе "Танец трясогузки".

Где существительные – все,

там прилагательное – русский".

* * *

Невозможно прожить эту жизнь без тебя.

Вот и кони летят, мостовую дробя.

Скоро встанут один за другим города,

говоря: мы живем на земле навсегда,

отпуская своих обитателей прочь.

Пусть раскроет объятия звездная ночь.

Только там ожидает их вечная жизнь,

где не будет болезней, смертей или тризн.

Отойдут и отступят навеки они.

Ты меня за стихи о тебе извини.

Я к ладоням твоим припадаю, моля:

напиши мне письмо, как Бальзак и Золя.

Сохрани, пощади, оживи, позови

и пришли мне по почте две тонны любви.

Не случайно поведал истории Блейк,

что в друзья принимает его только фейк.

Не текут Енисей, Амазонка и Рейн,

если в бога не верует сам Витгенштейн,

философствуя так, как растет голова,

а иначе – деревья, кусты и трава,

образуя тем самым три вида людей.

Он советует мне: о, бандит и злодей,

наточи свою речь, преврати ее в меч,

чтоб слетела земля с человеческих плеч.

Укатилась, расплавилась и умерла.

Так орла поднимают наверх два крыла,

из которых идет по касательной дождь.

Замолкает мыслитель и чувствует дрожь,

перед тем как уйти и скончаться в Москве.

А когда мою жизнь уличат в естестве,

то я смерти самой, замыкая прибой,

собирайся, скажу, я пришел за тобой.

* * *

Атлетико – испанская команда,

играющая в медленный футбол.

За человека радуются Анды,

вздымая ввысь страдание и боль.

Роняя на планету альпиниста,

чтоб он взбирался к вечности опять.

Я ненавижу графа Монте-Кристо:

он всех убил: отца, сестру и мать.

Куда приятней вчитываться в Шекли,

желая – без монголов и татар -

понять игру, где люди – это кегли,

которые земной сбивает шар.

* * *

Не надо думать, будто все умрут.

Всегда и всюду есть и будет выбор.

Я рыбу завернул в газету Труд

и в тот же миг из будущего выпал.

При виде солнца выделил слюну.

Сказал спасибо, о великий гмерти,

и тут же понял истину одну,

что смерть лишь там, где не бывает смерти.

* * *

Мы все надеемся на чудо,

точнее говоря – на то,

что Иисус – изнанка Будды,

как говорится у Арто.

Где человек предельно мелок

и невообразимо скуп.

Полно летающих тарелок,

в которые налили суп.

Поели и не подавились,

сыграли в карты, в домино.

Включили фильм, где Брюс Уиллис

найти пытается руно.

Бежит вперед, ломает ноги,

танцуя под Армагеддон.

Конец у каждой есть дороги,

но у моей отрезан он.

Мне хорошо в моей квартире,

мое сознание всерьез,

ведь я от трех отнял четыре,

чтоб на земле стоял мороз.

* * *

Мои стихи, конечно, неформат,

и это повод для меня напиться.

На мясо переходит азиат,

когда ему надоедает пицца.

Не все вокруг уныние и фальшь,

записывает он в своем смартфоне.

А после размораживает фарш,

готовя макароны на бульоне.

Находится над пропастью во ржи,

врубая политическое шоу,

где всех громит и хает Бернард Шоу.

А он возводит строчек этажи,

в которых называется душою

отсутствие души.

* * *

Утро понедельника прошло.

Можно преломить об ногу шпагу.

Вытерев оконное стекло,

я достал альбомную бумагу.

Вывел острием карандаша

правило простого винодела:

человек есть частная душа,