Читаем Женитьба Кевонгов онлайн бесплатно

Владимира САНГИ, писателя, поэта, фольклориста, дала нашей многонациональной литературе небольшая четырехтысячная народность Севера — нивхи, испокон века населяющие остров Сахалин и низовья реки Амур. В 1935 году в стойбище Набиль на северном Сахалине родился в роде Кевонгов Санги.

Голодное, трудное и все же такое счастливое детство. Дедушка Мамзин, кормящий добрых духов перед выходом в море, мать, бесконечными сказками убаюкивающая голодного сынишку, старший брат — кормилец семьи.

Детство военных лет…

Детство, навсегда остающееся с нами. Читаешь рассказ «Первый выстрел» и ясно представляешь себе мальчишечьи игры, азарт первой охоты, становишься свидетелем раннего повзросления детей военной поры.

В школе Санги увлекся географией. Как и его одноклассники, мечтал о далеких путешествиях, о неоткрытых землях. Позже вдруг обнаружил, что на карте на его долю осталось не так уж много белых пятен.

После окончания пединститута в Ленинграде В. Санги возвращается на Сахалин, много ездит по поселкам и стойбищам острова, записывает нивхские легенды, сказки, изучает старинные обряды и обычаи.

Склонность к сочинительству проявилась у Санги очень рано. Еще в школе он выполняет заданный учительницей пересказ «Мцыри» «своими стихами»; печатается в районной газете.

В 1961 году выходит в свет первая книга писателя — «Нивхские легенды». Почти одновременно издается сборник стихов «Соленые брызги» и чуть позже книга рассказов «Голубые горы».

Писателей Севера объединяет бережное отношение к духовному наследию своих народов. Для Санги собирание и обработка элементов фольклора — не самоцель. Иногда легенда, народное предание служит основой для создания самостоятельного художественного произведения. Так, сюжетной основой повести «Семиперая птица» (1964) явилось предание о птице счастья. Творчески переработанное, оно дало возможность рассказать о быте и нравах людей разных поколений, наполнить впечатлениями, наблюдениями и раздумьями страницы повести.

Творчеству В. Санги свойственна психологическая глубина и гуманизм. Это придает достоверность не только характерам его героев, но и отдельным их поступкам. Как понятен во всем старик Изгин из одноименной повести! Вот он, переставляя свою немудреную мебель, создает иллюзию перемены мест. Вот идет, старый и немощный, в тайгу спасти своего давнего знакомого — лисовина необыкновенной масти.

Человек и природа — одна из основных тем В. Санги.

Пларгун — молодой охотник из романа «Ложный гон» (1965) постигает трудную науку таежной охоты. И хорошо, что рядом оказался мудрый и добрый учитель — старик Лучка. Именно он помогает юноше, а заодно и нам, понять, как велико значение народного опыта для умелого использования сокровищ природы. Да, Пларгун поедет учиться. Ведь ученый человек лучше, чем Неученый, сможет разумно и бережно использовать ее дары.

Имя Санги известно читателям. Он пишет о том, что волнует всех нас: о мужестве и чести, о месте человека в жизни и о кровной его связи с живой природой, с родной землей.

Особый интерес представляет роман «Женитьба Кевонгов» (1975). Это трагическая история вымирания когда-то большого и сильного рода в начале XX столетия.

Автор подробно рассказывает о жизни и быте нивхского рода Кевонгов, о взаимоотношениях внутри семьи и рода, между родами, о радостях и горестях этих трудолюбивых и честных людей.

Мудр и справедлив Касказик — глава рода Кевонгов, удачлив он в охоте и рыбной ловле; от темна до темна трудятся его жена и двое сыновей. Но род этот обречен на вымирание. И не суровая природа в этом повинна. Они живут в мире, где человек человеку — враг. Жестокость и предприимчивость капиталистического уклада вторгаются в мирную жизнь нивхских стойбищ. Мы видим, как формируются черты характера якута Чочуны, представителя этого уклада. Сын бая, с детства проявлявший жестокость и себялюбие, попав в город, он не может понять рабочих, с красными флагами идущих на штыки полиции. Жить честным трудом, гнуть спину весь век, как его дядя, он тоже не хочет. О богатстве и власти мечтает Чочуна. Разбоем и грабежом нажив свое богатство, он приходит сюда, в верховья Тыми, чтобы обирать, обманывать мирный и доверчивый народ. Это он спаивает отца и братьев невесты Ыкилака Ланьгук и перекупает ее для своего приспешника Ньолгуна.

Что ему несбывшиеся надежды Касказика на возрождение рода Кевонгов? Что отчаяние Ланьгук, нежной, Любящей, заботливой, с детства связанной обрядом с Ыкилаком?

Через их души спокойно переступает Чочуна, принесший в общинно-родовой строй стойбищ хищничество и обман капиталистических отношений.

Очень прост и ясен язык романа. Здесь нет внешних красивостей, но каждое слово уместно, точно. Книга насыщена элементами фольклора — песнями, народными сказаниями-тылгурами, описаниями древних обычаев и праздников. В книгах нивхского писателя — душа его народа,

Еще в дни ледохода стойбище имело два топора. И если бы не этот окаянный Наукун… Старейший рода Кевонгов скудоволосый и седой Касказйк велел сыновьям заготовить шесты: ожидался рунный ход горбуши, а солнце должно еще провялить древесину и съесть смолу. Братья — Наукýн и Ыкилáк — ушли за стойбище к подножию кручи. Здесь, на средней террасе, над пахучим багульником и упругими кустами голубицы поднимался светлый лесок молодого лиственничника. Деревца тонкие, стройные, высокие. Братья рубили не спеша, выбирая длинные и ровные.

Ыкилак уже закончил рубить и ошкуривал, когда услышал резкий дребезжащий звон. И тут же — досадливый вскрик. Почувствовав неладное, юноша поспешил к старшему брату. Тот разглядывал топор, держа его лезвием к себе. В прошлом году отец выторговал этот тонколезвый топор за две крестовки[1]. И сейчас вот чуть не половина лезвия откололась.

Вечером братья вернулись домой, и Наукун, как старший, сообщил о проделанной работе.

— Двадцать штук, — сказал он, опустив голову. Пальцы машинально сдирали с ладони прилипшую смолу, скатывали шарики.

— Хватит. Там, у переката, восемьдесят прошлогодних. И здесь — шестьдесят старых да двадцать новых. Хватит.

Братья продолжали стоять, опустив головы. Старик насторожился. Вроде бы все в порядке. Поработали крепко. В чем же дело? Наконец глаза старейшего скользнули по топору, зацепились за изломанную, с острыми краями, щербину.

— Хы! — Старик схватил рядом лежавший толстый сук, с размаху ударил по плечу старшего сына. Наукун, уклоняясь от новых ударов, подставил спину. Но злости у отца хватило еще лишь на один удар.

Старик выдернул топор из рук Наукуна, чтобы закинуть в реку, но передумал, стал внимательно разглядывать лезвие. Блескучая зернистость на изломе. Металл, гладкий снаружи, внутри как бы спрессован из мелких зерен. Охваченный удивлением, Касказик засунул топор под мышку и пошел в то-раф[2].

Наутро отец сказал за чаем:

— Теперь ночи для вас не будет.

Потом ушел к берегу, сел на корточки и внимательно осмотрел тополиное долготье, будто глазами хотел прощупать всю толщу древесины, определить, насколько она просохла. В прошлое лето сыновья в два топора срубили дерево-великан, разрезали на части: одна в семь махов, другая — в пять с половиной.

Жители Охотского побережья любят большие лодки. У них свои мерки. «О-о, хорошая лодка, — говорят обычно и тут же поясняют: три лахтака и еще две нерпы можно погрузить». А Касказик приведет две новые, без единой трещины. Уже давно приморские нивхи не видели лодок, сделанных руками Касказика. Однако и по сей день те, кто выходил во льды на его лодках, помнят: легкие, с крутыми, невысокими бортами челноки устойчиво держались на волне и при ветре, даже резком, не ложились набок, легко разрезали волну, слушались рулевого весла.

Вскоре после путины пригонит Касказик к туманному морскому берегу две новенькие ладные лодки. Все приморское стойбище — стар и млад — сбежится поглядеть на нивхов с Тыми, позавидовать их лодкам. Нет, Касказик не задержится на берегу — сразу в ке-раф[3] старейшего.

Около месяца сыновья долбили и рубили дерево. За это время их мать Талгук успела связать неводок из крапивы. В прошлое лето она нарезала крапиву и пучками вывесила на ветер. Пучков было много — заняли четыре шеста. А в короткие зимние дни среди множества хлопот она находила время и сучила из расщепленных волокон нитки. Дня зимой всегда не хватает. И Талгук сучила и в темноте, засиживаясь допоздна, чуткими пальцами безошибочно определяя толщину ниток.

Отец же возводил новые ха’сы — каркасные вешала для юколы — или подправлял покалеченные зимними буранами старые. И каждый день до изнеможения возился с покалеченным топором. Касказик сточил уже несколько крупных каменных брусков, выбранных им из речного галечника. Лезвие, казалось, почти не стачивалось. Но упрямый старик добился своего. В день, когда брусничник распустил маленькие, круглые, как бусинки, нежно-розовые цветочки на тоненьких ножках, торжествующий старик держал в руках тот же топор, но с укороченным сверкающим лезвием. А когда на перекатах забились первые серебристые гонцы горбуши, он велел сыновьям залить грубые, похожие на неумело сделанные большие корыта долбленки речной водой: стенки намокнут, станут податливыми.

Через несколько дней Кевонги вылили воду из долбленок и заранее приготовленными сухими деревянными распорками аккуратно и очень ровно развернули борта. Долбленки простоят на солнце до конца лета, просохнут, и только тогда старик доведет их: острейшим топором выточит борта и дно, придаст корме и носу нужную форму.

Закончив работу, братья наложили на израненные ладони мясистые листы подорожника, обвязали берестой…

В начале осени Касказик вынул из угла завернутый в тряпку топор — тот, который спас неимоверным трудом. И, наказав сыновьям ловить кету, занялся лодками.

Наукун и Ыкилак положили новенький неводок в старую долбленку, спустились по Тыми к перекату. Люди стойбища Ке-во знали урочище, как свои ладони: помнили каждый мыс, каждую излучину и даже кусты на берегах и камни на перекатах.

Ыкилак стоял на носу и, отталкиваясь шестом, вел лодку по быстрому течению. Река стремилась закружить лодку, и юноше все время приходилось быть начеку.

Шест больно отдавал в грубые ладони. На поворотах и Наукун брался за свой шест.

Через два поворота, за мысом Комр-ах, длинным, похожим на язык, река сломалась: течение уперлось в подводные камни, вскинулось и круто упало. За перекатом русло глубокое и течение спокойней.

Братья пристали к песчаному берегу чуть выше переката и стали наблюдать за рекой. Дождей давно не было, и мыс вытянул свой язык чуть ли не до середины реки.

Прошло какое-то мгновение, и Наукун воскликнул:

— Вот! Вот! Вот!

Ыкилак взглянул туда, куда показывал брат. Между камнями, там, где течение ломалось и бугристо срывалось вниз, что-то мощно стрельнуло. Это могла быть кета — большая и сильная рыбина. Наукун глядел победителем — как-никак он первый заметил, что кета уже пришла из моря. То здесь, то там длинные бурунчики указывали путь рыбин.

Братья стояли молча, радостно ошеломленные: пришло главное для жителей берегов Тыми время — время лова кеты.

Можно было метнуть невод. Но не хотелось действовать наугад: неизвестно, проскочившие между камнями рыбины — от косяка, который остановился у переката, или сильные гонцы-одиночки, которые первыми спешат к нерестилищам. Вечернее солнце отражалось в реке, било в глаза слепящими бликами. Какое-то время братья стояли в нерешительности. Конечно, можно закинуть — хоть несколько штук, да поймается. Но неводок у них новый, еще не был в деле. Хотелось начать с доброй добычи. Есть примета: каков первый замет — такова будет и уловистость невода.

Ыкилака осенило — он нашел на берегу высокий тополь и взобрался на него. Сверху толща воды просматривалась, но Ыкилак не увидел привычного темно-серого дна реки. Дно было почему-то черное. Какое-то время он соображал, с чего это дно так почернело. И тут заметил: в сплошной черноте то и дело проскакивало что-то продолговатое, белое. Вгляделся — голова закружилась: рыбины стояли так густо, что задним, чтобы пройти вперед хотя бы на длину своего тела, нужно было с силой растолкать передних. А те разевали острозубые пасти, давали знать, что без боя не уступят места.

Ыкилак скатился с дерева, второпях неловко перехватился рукой, ободрал кожу. Сунул кровоточащий палец в рот, отсосал кровь и крикнул:

— Рыба стоит, большой косяк!

Братья сняли летние торбаза, сшитые из скобленой, без шерсти, кожи ларги[4], засучили штаны. Осторожно, придерживая лодку за борт, спустили за камни переката. Наукун взял пятной конец и оттолкнул лодку. Конец достаточно длинный — двадцать махов. Это оттого, что неводок короткий — при замете он должен захватить ту часть реки, где больше рыбы. А рыба часто стоит в тайху-рах — ямах посредине реки, Ыкилак взмахнул шестом, резко распорол воду впереди у борта, достал дно, оттолкнулся. Потревоженные рыбины стрельнули во все стороны.