Читаем Железный лев. Том 3. Падаванство онлайн бесплатно

1848, январь, 3. Санкт-Петербург

— Вы на меня так странно смотрите… — задумчиво произнесла Наталья Александровна.

— А что не так с моим взглядом?

— Словно вы пытаетесь во мне что-то сокрытое разглядеть.

— Спешу вас успокоить. Это обычное любопытство юности. Вполне обычное, тем более что вы моя невеста.

— Любопытство юности? — переспросила дочка графа Строганова.

— Да. Я смотрю на вас и пытаюсь представить обнаженной.

— Лев! — изрядно покраснев, воскликнула она.

Натурально так.

Как и положено особе ее возраста, статуса и воспитания при столь пикантных вопросах. Была бы в ней личность гостя из будущего, она бы вряд ли так отреагировала. Если совсем молодая и неопытная.

Паранойя.

Опять паранойя.

Впрочем, он и тогда, в карете подумал, что в их болонку попала личность той невезучей сотрудницы… но он так и не решился это проверить. Просто не понимая, что ему делать, если это все окажется правдой. Да и вообще Толстой регулярно ловил себя на подозрениях того или иного человека в «попаданстве». Ни разу, впрочем, не подтвердившихся…

— Вы любите собак? — сменил граф тему.

— Нет. Очень много шерсти, — чуть скривилась она.

— Особенно когда вылизываешь ее… — тихо пробурчал Толстой, чуть потупив взор. Но и этот заход опять провалился, она не поддалась на провокацию. Только нахмурилась и возмутилась:

— Что вы такое говорите⁈

— Я говорю, что собакам, наверное, шерсть нравится еще меньше. Нам она одежду портит и всюду лезет, а им ее приходится вылизывать. Порой же и не только ее. Природа очень затейлива. Отчего меня всегда веселит, когда степенные матроны позволяют их собачкам лизать им руки и лицо… тем же самым языком, которым они только что чистили себе афедрон.

— Фу… — скривилась Наталья Александровна, но смешливо.

— Расскажите о себе. Чем вы увлекаетесь?

— Жизнью, Лев Николаевич. Я увлекаюсь жизнью, прежде всего, красивой жизнью, как, полагаю, и все девушки моего круга. Вы разве этого не знали?

— То есть, весь смысл вашей жизни сводится к растрате имущества вашего родителя? — максимально серьезно спросил Лев.

— Опасаетесь, что я вас разорю? Так поищите себе невесту попроще, если я вам не по карману. Уж и не знаю, что вы сказали моему папочке, и почему он настолько решителен в вопросах нашего венчания, но будьте осторожны. Я ведь могу и отказать. Мои сестры умерли, и отец души во мне не чает.

— Чтобы что? — с усмешкой спросил Лев.

— Простите, но я не вполне вас понимаю.

— Чего вы этим шагом добьетесь? Или, как принято у юных особ, назло бабушке уши отморожу?

— Опять эти грубые шуточки…

— Донна Роза, я старый солдат, и не знаю слов любви. — процитировал он крылатую фразу из одного фильма, который могла бы знать гостья из будущего.

— Что? Вы в себе? Какая еще донна Роза?

— Мда… — улыбнулся Лев Николаевич. — Вы меня разочаровываете все сильнее. Впрочем… давайте еще раз. Наталья, будьте так любезны, расскажите мне, чего вы хотите?

— Отказать вам. — процедила она.

— Это сиюминутное ребячество. — отмахнулся Лев. — А что вы хотите на самом деле? К чему хотите прийти лет через двадцать… пятьдесят. Чего вы хотите добиться от жизни?

— Мне достаточно сложно ответить на этот вопрос. — после долгой паузы ответила она.

— Неужели вы никогда над этим не задумывались?

Она повела плечами в некой неуверенности и буркнула:

— Какое это все имеет значение? Вы берете меня в жены только из-за денег и влияния моего папочки. Зачем вы меня терзаете? Немного галантности и мы бы обвенчались. Исполнили бы супружеский долг, родив кого-нибудь для наследства. А потом стали бы жить каждый своей жизнью, как и все приличные люди[1].

— Это глупо.

— Глупо⁈ — натурально ошалела молодая графиня Строганова.

— Зачем мне брать в жены вас в таком случае? Какой смысл? С вашим родителем мы и так договоримся, у нас много пересекающихся интересов. Мне было бы полезно с ним заключить такой союз, но не более. Денег у меня хватает. Семь лет назад я был сиротой, у которого из всего наследства имелись только долги родителей. В минувшем же году я уже имел доходов без четверти миллион. Доходов, Наталья Александровна. Которые, впрочем, я не собираюсь выбрасывать на ветер, как это принято у малолетних дебилов.

— ЧТО⁈ — вполне искренне возмутилась она.

— А вы как думали? Красивая жизнь за чужой счет — это как называется? Инфантильность, то есть, у кого-то детство в афедроне еще не выветрилось. И слабоумие. Но согласитесь, это так модно. Впрочем, нет. Я эти деньги зарабатываю и пускаю в дело, строя себе будущее. Если хотите маленькую семейную империю. И тратить время с ресурсами на предложенный вам фантом я не желаю. Уж лучше взять какую-нибудь бродячую цыганку в жены, чем вот так позориться.

— Позориться⁈ — ахнула она, натурально растерявшись. — Но все так делают!

— Я — не все, Наталья Александровна. Я лучше.

Девушка аж захлебнулась от этого заявления, эмоционально. Однако быстро взяла себя в руки. Чуть подумала и спросил:

— А чего вы хотите от жизни?

— У меня большие амбиции, Наталья Александровна. Ранее я уже сказал, что строю свою маленькую семейную империю. Выгрызая себе и своим людям место под солнцем. Касаемо супруги… хм… я хочу, чтобы рядом со мной была та женщина, которая подавала бы мне патроны[2] даже если кругом враги и надежды не осталось. Та, с которой я смогу добиться многого. Очень много. Женщина с клыками. Львица. Которая была бы под стать мне — льву.

— Какое самолюбование… — медленно повторила она, потрясенно.

— На то есть определенные основания. Узнайте у батюшки о моих делах. Он наслышан. Кроме того… хм… Вы слышали про историю с Калифорнией?

— Это ту, в которой ваш безумный дядюшка отправился куда-то на конец света?

— Да. Это моя идея. И часть моих задумок, направленных на возвышение.

— Но зачем⁈

— Поклянитесь своей душой, что никому и никогда не скажете без моего разрешения?

— Вы серьезно?

— Поклянитесь. В это посвящены единицы, включая императора. Вам, как моей невесте я сказать могу, но пустая, досужая болтовня мне ни к чему.

— Клянусь… — неуверенно произнесла она.

— Полностью. Скажите, что клянетесь своей душой никому без моего разрешения о том не говорить.

Она нехотя произнесла.

— Вас услышали. — максимально низким голосом произнес Лев, практически в формате горлового пения, а потом, вернувшись к обычному тембру, продолжил: — Золото. Там большое месторождение золота. И мы его уже разрабатываем. Мы отхватили у слабого государства большой кусок земли с золотом. И мы его удержали. И я знаю еще несколько таких вкусных местечек. В том числе крупнейшее месторождение в мире, хотя до него будет очень непросто добраться. И за него придется подраться.

— Но откуда⁈

— Мои амбиции не на пустом месте возникли, Наталья Александровна. Подумайте над моим предложением. Мне нужна вы целиком. Вся. И тело, и душа, и совесть. Верный соратник. Доверенный человек. Тот, кому я смогу доверять даже тогда, когда больше верить нельзя будет никому. А не вертихвостка великосветская. Я даю вам трое суток, — произнес он, доставая часы и поглядев на них. — Ровно в это же время по их истечении я разрываю нашу помолвку, если вы не согласитесь на мои условия.

— А если я потом передумаю?

— Наталья Александровна, вы знаете историю о том несчастном стряпчем, который попытался меня обмануть и обокрасть? Который бегал по улицам и прятался за занавески от собачьего лая?

— Про это всякое говорят. Чему из этого мне стоит верить?

— Тому, что он умер. В моей игре ставки настолько высоки, что я не могу себе позволить прощать. Никого. Особенно тех, кто был ко мне близок. Если вы пойдете со мной по жизни, то либо вознесетесь очень высоко, либо…

Молодая графиня Строганова как-то ошарашенно покачала головой, словно бы не веря тому, что слышит. А потом наклонила голову, словно птица и спросила:

— Я слышала, что у вас раньше была болонка. Будто бы она ходила за вами всюду. Ходили слухи, что вы неразлучны. Где же она?

— Попала под колесо телеги.

— Давно?

— В прошлой жизни… — грустно улыбнулся Лев Николаевич.

Впрочем, глаз от собеседницы не отводил. Надеялся на какую-то эмоциональную реакцию. Но она вновь не выдала себя, если там, конечно, было что выдавать.

— Как жаль.

— Действительно. Слушайте, а вам что-то говорит фраза: «Критическая вероятность сигма-сдвига с массовым распадом альфа-связей»?

— Боюсь, что нет. Какая-то тарабарщина.

— Ясно.

Они помолчали.

Наконец, Лев достал часы еще раз и произнес:

— Время. Нам пора возвращаться, чтобы ваши родители не подумали, будто мы им уже внуков делаем.

— Лев Николаевич, это самая ужасная романтическая беседа в моей жизни! Что прикажете о ней рассказывать маме? Она ведь от меня не отступится.

— Расскажите ей о Бразилии, где много диких обезьян.

— Опять эти странные шуточки. Я серьезно!

— Сообщите, будто бы я вел себя самым пошлым образом и томным, романтичным голосом рассказывал на ушко о том, где и сколько я получаю доходов. Отчего вы млели, представляя, как это все спустите в нужник.

— Хам! — несколько резко выкрикнула девушка.

— Милая моя, вы хоть знаете, что означает это слово?

— Вы серьезно? — несколько опешила она и, видя невозмутимость, добавила: — Ну так просветите.

— Хам — это аббревиатура, слово, составленное из первых букв более сложного высказывания. В данном случае «хороший, аккуратный мальчик».

— Ах… — выдохнула она возмущенно.

Лев же послал ей воздушный поцелуй, чмокнув воздух перед собой, и вставая предложил свой локоть. Чтобы выйти чин по чину.

— Мальчишка… — буркнула Наталья Александровна, но за локоть взялась. И, как показалось графу, излишне крепко.

Лев с легким удивлением выгнул бровь, и она пояснила:

— Не обманите моих ожиданий… Лев.

[1] Автор не нашел никаких описаний характера Натальи Александровны, поэтому опирался на характер ее матери, которая, вероятно, имела очень большое влияние на ее воспитание. Собственно, Наталья в этой реплике описала примерно то, как жили ее родители в эти годы. Мать еще и интриганкой была, и своего рода светской львицей.

[2] Патроны уже существовали к 1848 года века два как. Бумажные. И Наталья прекрасно поняла, о чем говорил Лев.

Не пробуй. Делай или не делай. Нет никаких попыток.

Йода

Глава 1

1848, февраль, 3. Возле Казани

— На свете жил сеньор нестарый, хотя уже немолодой… — напевал тихонько Лев Николаевич, песенку из фильма «Дуэнья» и мерно покачивался в своем возке. Не сильно, так как тот шел на полозьях.

Морозный воздух освежал мысли, а тепло от мехов и химического обогревателя в ногах обеспечивало изрядный комфорт. Кучера[1] все эти песенки барина веселили, а порой и заставляли задуматься.

Ефим как прибился ко Льву во время того страшного пожара, так и не отходил. Юшковы охотно его отпустили к племяннику, а тот не только дал вольную, но и нанял, и хорошо платил. Вот и мотался он вслед за барином. Читать — писать и считать выучился. Неплохо расширился кругозор и вообще на фоне иных слуг выглядел прям головой.

А все оттого, что слушать любил. И на ус мотать.

Вот и сейчас — слушал он песенку Льва Николаевича и невольно задумывался тому, насколько поведение этого молодого аристократа не совпадает с его сверстниками. Словно под маской молодости скрывается немалый жизненный опыт. И подобного рода песни только подкрепляли его сомнения.

А ведь про Толстого еще и слухи о том, что он колдун, ходили. И Ефим прекрасно о них был осведомлен. Хуже того, в чем-то их разделял, не понимая, впрочем, отчего в церкви-то Льва Николаевича не корежит. И может это не колдовство какое темное, а ведовство светлое? Раз Бог-то не карает…

Дивно.

Странно.

Любопытно.

Наконец, Лев Николаевич завершил петь эту песенку и начал вообще дикую, по мнению Ефима, вещь исполнять, причем уже по которому разу:

— Оглянись незнакомый прохожий, мне твой взгляд неподкупный знаком…

«Как молоды мы были» Александра Градского выходило у графа не очень. Не мог он тянуть все эти ноты. Но петь он любил, особенно коротал время, а то, что не получалось… да и к черту! Мог себе позволить и не собирался никого стесняться…

Минувший 1847 год, казавшийся на удивление удачный, закончился очередной подлянкой. Весьма, надо сказать, неприятной и совершенно неуместной.

Еще по сентябрю император личным письмом вызвал в столицу. Оказывая великую честь хлопотами о поступлении в Николаевскую академию генерального штаба. Так-то там требовался ценз в два года действительной службы, которых у Льва не имелось, но император распорядился закрыть на это глаза.

Милость?

Еще какая. Личное участие в судьбе. Вот только даром Толстому ненужная. Но и откажешься. Заодно, как довольно скоро догадался Лев Николаевич, государь его к себе вытаскивал: посидеть — поболтать. Очень уж запала ему в душу песня о «Тревожной молодости».

Очень.

А вместе с тем, к нему явно пришло понимание, что этот, без всякого сомнения, одаренный и везучий молодой офицер не только предан престолу, но и крайне полезен. Производство селитры-то в минувшем году достигло семи тысяч пудов[2] и продолжало увеличиваться. Отчего Николай Павлович натурально млел. Ведь если так продолжится — через несколько лет удастся полностью закрыть потребности империи в этом стратегически важном сырье. Избавившись от опасного импорта, который в случае войны всегда можно было обрезать.

Вот и решил облагодетельствовать «мальчика».

Академия эта, к слову, была еще весьма специфической и весьма непопулярной в войсках. Каких-то явных льгот она пока не давала. Да, если выпустится по первому разряду, можно было получить следующий чин. Однако на службе его взять выглядело попроще. Опозориться же в академии имелась масса возможностей. Вот человек по двадцать-двадцать пять с трудом ежегодно и находили.

Чуть ли не силком.

Учиться в Санкт-Петербурге Льву Николаевичу было не с руки. И это все отлично понимали, включая Николая Павловича. Поэтому ему в порядке исключения позволили сдать экзамены за первый класс экстерном. Чем он и занимался в первую очередь, явившись в конце 1847 года в столицу.

Вызов!

Серьезное дело.

Однако Лев Николаевич готовился всю осень. Плюс имел определенный «навес» знаний из будущего. Поэтому сумел вполне успешно защититься. Местами даже ставя экзаменаторов в тупик, так как делал, по их мнению, парадоксальные, но верные и непривычные им выводы.

На этих экзаменах ведь не требовалось выдавать тарабарщину наизусть. Нет. Куда важнее было уметь это все анализировать и аргументированно докладывать. Например, на экзамене по Стратегии разбирали некое сражение Наполеоновских войн или XVIII века и делали вывод о том, какая польза есть в этом сражении для предстоящих войн. Тут-то Лев Николаевич и отжигал, яко звезда.

Местами спорил.

Даже где-то на грани. Но… сумел убедить в своей правоте, применяя, в том числе и методы штабной игры. Знаменитый германский Kriegsspiel[3] уже появился, но имел тактический характер и применялся покамест крайне ограниченно. Лишь в Пруссии, где с 1824 года стала обязательной при подготовке офицеров. Во всех остальных странах этим пока в целом пренебрегали.

Толстой ничего про эту игру не знал.

Не удосужился.