Читаем Желание онлайн бесплатно

трещина розового окуляра

Я нигде преклонить головы не могу.

Верить в мир замогильный – увы! – не могу.

Верить в то, что, истлевши, восстану из праха

Хоть бы стеблем зеленой травы, – не могу.

Омар Хаям

***

Мой тектонический разлом синапсов берет свое начало в далеком прошлом, время раннее, вселенная лишь продолжала расширяться, покоряя недоступное нашему пониманию, хм, назовем это запредельем. Мне было всего 4 года от начала моего короткого путешествия по улице – жизнь. Самое печальное на этой улице то, что, поднимаясь выше по номерам, ты не знаешь, когда эта улица оборвется, дар разочарования в дороге по заданному маршруту открывается большому количеству людей, лишь избранные с наслаждением вспоминают свое движение по ним.

Ты каждый год поднимаешься выше, видишь новые дома, начинаешь понимать архитектуру построек, это начинает нравиться, но стоит задержать внимание на 1 доме, посмотреть на его кирпичики, почувствовать уют, людей и прочую ересь, как вдруг ты осознаешь что все это время улица изменялась, изменилось все, кроме дома, уютом стал запах потухшей надежды и безразличия к себе, твои легкие сгнили, углекислый газ, доминирующий в комнатах этого гнилого поместья не веселит, он обрекает на вечный сон, мерзкий и сопутствующий тебе до точки невозврата, ты просто сосуществуешь с другими и ждешь, просто ждешь, в голове блином по воде прыгает слово вдруг, вдруг, вдруг, вдруг, а вот сколько раз так отскочит уже неважно, ведь конец очевиден, бульк и все твои вдруг превратились в груз, тянущий тебя на дно, груз обволакивающий шею, но от этого удушья удовольствия ты не получишь.

Моя цивилизация лишь зарождалась, грезы становились явью и появлялись грезы. Люди поняли истинное предназначение черепной коробки, дающей им безграничное в ограниченном пространстве.

Тогда же, в мир революционных идей, технологий, изменяющих первозданный облик планеты Земля, в городе, с большим избытком неудачников и успешных людей, сосуществующих в относительном мире и гармонии. В знаменитом на весь мир Лос-Анджелесе своими фильмами, музыкой и возможностями, открывающимися лишь крайне старательным людям, юный создатель, чьи нейроны, передававшие сигналы по синапсам могли лишь оживлять игрушки осознал доминантную истину. Мальчишка познал предначертанную безысходность каждого бродячего камня.

Был теплый летний вечер, планета уже достаточно обернулась для того, чтобы на небо взошла луна и шкура космической пантеры местами дырявой, затмила космическую гладь давая людям возможность упорядочить анархичные пропуски искрящегося света в нечто земное. Цветы, целый день слюняво обгладывающие частицы фотонов, опадающих осенними листьями, уже подготовились к мирному выделению углекислого газа и лишь букашечки, вызывающие у меня больше некий генетический интерес, чем отвращение вроде цикад и сверчков, зарождали свою тайную вечерю.

Под этот суточный эпилог дня на одной из улиц Пасадены одна семья скомкалась у себя в гостиной для мирного, порой гипнотизирующего просмотра телевизора в ожидании неспешащей отфильтровать от мусорного эфира человеческий разум сонливости. Все уютненько для себя расположились каждый на своей завсегдатай позициях. Носитель мешочка полного никогда уже не планировавшими выйти на свет ребятишек величаво разлегся своими громоздкими габаритами на мягком, приятным на ощупь диване, ощущая силу приближающейся сонливости, которая взяла бы контроль над его веками и поставила над ними свою властную диктатуру. Он безразлично наблюдал за происходящим на экране в ожидании команды ко сну, однако его супруга, породившая меня, была крайне увлечена программой и не собиралась никого укладывать, разве что моего младшего брата, но он уже спал в своей детской кроватке и видел свои детские сны, выкормленный грудью своего создателя он обессилил и ушел в глубочайший транс, для подготовки ко следующему дню. Кормилица уже надевшая на себя свою любимую розовую пижаму, подняла на свое кресло ноги, обхватила руками свои колени и прижала их к груди, все еще одержимо поглощенная источником повествования.

В это время на белом шерстяном коврике вел в бой свой легион наездников на бронированных динозавров император всея гостиной – обычный мальчик. Насрать ему было на всю эту скучную ахинею, что нес ведущий, находящийся в одном из старейших склепов планеты, он говорил об истории этого скопления костей, но для меня тогдашнего это было не более чем урчание желудка. И все бы прошло незаметно, возможно я бы уже спал, но тут армия императора невзначай решила свернуть к экрану и тогда поднял неокрепший плод свою горькую, не получившую сладость голову.

Типичный завсегдатай библиотеки с приторным запахом путешественника, привыкшего тревожить усопших, стоял посередине вытянутого коридора, вымощенного песчаниками, вот-вот обещавшими осыпаться и сделать частью истории нынешнего представителя человеческой расы. Человек, потративший всю свою жизнь на изучение истории всех, кто когда-либо жил на этой планете, нелепо стоял, одетый в шорты гнилого-бежевого цвета и обычную бежевую рубашку, взглядом на которую можно было определить, что она достаточно поношена временем, слегка потрепанную и уже успевшую впитать в себя небольшую часть пота, выделенного волнующимся существом. Не смотря на все это, голосом своим он громоздко аннигилировал всю свою нелепость и казался мудрецом, глаголющим истину, доступную лишь узкому кругу фанатиков, столь непостижимую для обычных людей, но способную загипнотизировать их на относительно небольшое время.

Держа череп в правой руке, он волнообразно смещался с центра то вправо, то влево осторожно переступая с ноги на ногу, казалось он не хочет, чтобы череп ожил и вежливо попросил его вернуть к родной кучке костей. Взгляд его напоминал голодного до пожирания своих мягких тканей антрополога. Он тыкая в почти каждый участок черепа объяснял его строение, его не смущало то, что пройдет каких-то двадцать – сорок лет и его жизнь оборвется, хотя в то время умереть можно было каждый день, но не будем вдаваться в подробности, он станет таким же обглоданным временем скелетом, только иного строения, и на какой-нибудь будущей космической передачи от его уже дряблого позвонка такой же зачитанный историей человечества ведущий спокойно отделит его черепную коробку от дряхлого крепежа, дабы досконально рассказать о ее устройстве. Но как известно, об этом данный господин не задумывался. Пухленький антрополог рассказывал:

– Данный представитель кроманьонцев жил 5 тысяч лет назад, это можно определить по данным следам времени, размещенным по всей площади черепа.

И он начал медленно поглаживать голую кость подобно матери, которая всей своей заботой гладит бережливой ладонью личико прекрасного младенца, чей сон так прекрасен к вечеру для отца семьи.

Продолжая свой рассказ о когда-то жившей персоне, он заполучил все внимание четырехлетнего ребенка, будто зная это антрополог придвинул череп ближе к камере, дабы подсознание юнца четче запечатало где-то в долговременной памяти это бескожое уродство. Он продолжил говорить, но уже неким туманным, просачивающимся через каждую вызванную мурашку голосом, голосом способным свести с ума неокрепший разум.

– Этот череп, принадлежал человеку, который когда-то в детстве упал на острый камень и прожил с неправильно сросшейся челюстью еще 20-30 лет.

Он округлил пространство вокруг бугорка похожего на небольшой пустынный холмик, дабы переключить внимание зрителей на эту область черепушки.

Маленький мальчик, загипнотизированный круговыми вращениями, вокруг костяного бугорка забыл о существовании его армии, забыл о том, что он сидит у себя дома. Ему казалось, что он и есть этот череп, его голову держит рассказчик и также тыкает во все места его головы, только намного жестче, антропологу нужен был голый череп и сейчас грязный ноготь зашел за кожу обещая выдрать небольшой кусочек, но тут он отвлекся от этого.

Ребенок озабоченно повернулся к родителям, в глазах читалось отвращение и жуть, он посмотрел на них, отец уже потух задунутой свечой, в то время как матушка с интересом продолжала наблюдать действия, разворачивающиеся на экране телевизора.

– Мама?

С дрожью в голосе спросил ребенок

– Да Эви? Ласково отозвалась создательница, все также увлеченная повествованием.

– А я умру? Жалобно промямлил он и ближе подполз к дивану мамы.

– Да Эви, всех нас ждет эта участь. Безразлично, как это бывает с людьми, на вопросы которых можно не задумываясь ответить, не переключив на человека и 40 процентов внимания, женщина, уже ставшая для малыша чужой продолжала смотреть в телевизор.

Мальчика, ползущего целую вечность от ужаса, творящегося на экране, отшатнуло от родной крови, материнский нимб превратился в сгусток вязкой крови и медленно стек на голову матери, медленно обволакивая все большее пространство, зная о том, что кровь должна находиться внутри, а не снаружи человека он потеряно ища утешения, хотя бы от чего-то опять повернул голову, не так удачно, как хотелось бы и его взгляд вновь был пойман черепом. Эви хотел было убежать к себе в спальню, забраться к себе под кроватку, забрать своего защитника, синего гигантозавра, бронированного кристаллической броней и лежать так целую вечность, дабы смерть не отслоила все, что он успел нарастить за все годы его существования.

– Зубы этого человека, продолжил говорить антрополог, постукивая по и так уже изношенным зубам, что вот-вот обещали треснуть и изрезать палец умника, что трогает некогда живую голову уже усопшего человека.

Эви чувствовал, как по его зубам стучит теплая плоть с небольшим количеством песка на кончиках пальцев. Противный звук заиграл в подсознании, мальчик потер языком зубы, чтобы удостовериться в том, что в его рту нет посторонних предметов. В голове лишь одна фраза «ЗАМОЛЧИ!» казалось она рвется наружу так неистово, жаль, что выдавался лишь слабый жалобный писк погибающего под колесом машины котенка, конечности были неуправляемы, казалось ребенка окутали невидимые нити, вышедшие из экрана телевизора, из пустых глазниц черепа, они тянутся во все стороны, эти тонкие, сдавливающие грудь нити…

Череп шепчет внутрь тебя что он это ты, а ты уже мертвый, всех нас ждет эта участь Эви. Небольшой смешок раздается в голове, мальчик понемногу сходит с ума.

Эви не дышит, он только смотрит в экран, и ждет.

А голос не умолкает:

– Скажу вам от всего моего сердца, со всей искренностью, этот череп, поистине уникальная находка, в этом районе нашей планеты данный склеп представляет интереснейшую вещь, мы открыли новое для себя племя объем коры головного мозга их больше чем у аналогичных находок в других уголках планеты, это чудо.

Детская радость, казалось еще немного и вот-вот забрызжет слюна, словно одержимый он начнет боготворить это захоронение скелетов.

Значит, это со всеми так, зарождается простейшая истина в голове у Эви.

Антрополог договаривает, экран начинает медленно затухать, сжимаясь в правый глаз черепа, нити что так крепко держали Эви начали рваться по струночке, он свободен, «Я вырвался» мелькает мысль в его голове. И наконец долгожданная истерика разрывает тишину, осевшую дымкой в некогда уютной гостиной.

Ребенок вылетает из гостиной, разрезая пространство и время, он с криками забегает к себе в комнату и ныряет под кровать сжавшись в комочек. В висках пульсирует, он рыдает в захлеб прижав руки к ушам, чтобы никогда не услышать об этой проклятой смерти, от которой некуда деться, смерти что дырявит глазницы и разлагает некогда осязаемую, теплую кожу. Обезображивая ее владельца, она не останавливается на этом, художник должен довести дело до конца и вот наконец она обгладывает тебя до корочки, начинают играть триумфальные фанфары, смерть благодарит всех, ставит галочку в своем дневнике и идет создавать очередные шедевры.

Рыдание спровадило туман, мирно осевший в гостиной. Глава семейства отпрянул от сна и озадаченно посмотрел вокруг, на экране шли титры, мать, очнувшаяся, после глубокого гипноза посмотрела по сторонам, пытаясь понять, произошедшее сейчас действие, она слишком глубоко ушла в себя. Отец озадаченно посмотрел на нее, но тут громкий рев взбодрил обоих создателей еще сильнее, заметив на полу любимую игрушку сына отец поднял ее, положил в карман и направился к источнику звуков, мать пошла следом.

– Что тут произошло? Ободренным голосом озадачил вопросом супруг свою супругу.

– Что? Все еще не спустившаяся с небес супруга пыталась вспомнить детали происходящего тут всего пару минут назад.

Взгляд главы семейства скатился по лицу его женушки, выражавшей им полное недоумение от произошедших событий, ее небольшие карие глаза озадаченно смотрели на мужа, ее среднего размера губы что-то неразборчиво бормотали, пытаясь придумать хоть какое-то объяснение, даже ее обычно выразительное лицо уже ничего не показывало кроме недоумения. Глубоко вздохнув и выдохнув, отец направился к месту пожара, жена пошла следом, но тут со спальни раздался младенческий плач, родители разделились, нужно было успокаивать домочадцев.

– Эвин? Окликнул своего сына отец, взгляд сместился с конца темной комнаты к кровати.

– Эвин выходи, я здесь, я помогу тебе, что случилось? Отец склонился к кровати, протягивая руку сыну.

В это время мальчик все еще ничего не слышал, он истерично рыдал.

Отец лег на пол и начал поглаживать лоб сына, Эвин тут-же открыл глаза, он было подумал смерть явилась за ним во всей своей красе, чтобы сделать из него косточки для своего музея, но это был его отец, который мирным и немного озадаченным лицом протягивал ему руку помощи. Эвин все еще рыдая и дрожа вцепился руками в то лекарство, что было ему так необходимо, казалось вот он светоч, оберег от всех проблем.

Для 4 летнего паренька он вцепился довольно крепко, отец не задумываясь вытащил руку с прибитым намертво к ней ребенком. Придерживая второй рукой Эви он приподнял его, присел на кровать и посадил сына к себе на ноги. Приобняв сына правой рукой, левой он начал поглаживать его волосы.

Сын что так крепко держал отца отцепил руки от его руки и сжался в крупное и стройное тело защитника, тело, которое было теплым, было не скелетом.

– Эвин. Окликнул он сына и приподняв его голову своей рукой начал вытирать ему слезы.

Сын дрожал, но на сей раз меньше. Рыдание заменилось всхлипыванием и нарушенным дыханием.

– Эвин, что у тебя случилось? Вновь окликнул сына отец.

Слез на глазах уже не было. Эвин собрался с силами и начал захлебисто говорить.

– Передача п-п-по телевиз-зору, п-п-папа, я не хочу умирать! И вновь дитя расплакалось.