Читаем Жажда сплочения онлайн бесплатно
Она живет в душах людей так же глубоко и неодолимо, как в рыбах, сливающихся в косяк, птицах, выстраивающихся в стаю, оленях, антилопах, зебрах, огромными стадами пересекающих снежные и степные пространства, пингвинах, сжавшихся в многосотенный живой круг под ветром Антарктики.
Вот бурная демонстрация, течет по улице под морем плакатов и знамен.
Концертный зал, заполненный вопящими и раскачивающимися зрителями, вторящими своим кумирам с гитарами на сцене.
Горящие глаза телевизионной аудитории, собравшейся послушать откровения новомодного проповедника.
Длинные ряды лбов, упершихся в пол мечети, и задранных к Аллаху задов.
Миллион паломников на площади перед собором Святого Петра в Ватикане.
Рев стадиона, встречающего воплями болельщиков забитый гол.
Церковный хор, славящий Господа и дар жизни.
Карнавальные процессии в Рио-де-Жанейро, Новом Орлеане, Нью-Йорке, Кёльне.
Кавалькады мотоциклистов-байкеров, с серьезными лицами разъезжающих по американским шоссе без всякой видимой цели, совершая ритуальное служение культу сплочения.
Какое это счастье — вырваться из тюрьмы своего одиночества, слиться с тысячами единомышленников, единоверцев, просто соплеменников!
Жажда сплочения может довести толпу до самоубийственного экстаза. Вспомнить только трагедию на Ходынском поле (1896), или всех погибших в давке на похоронах Сталина (1953), или те истории, когда спортивные болельщики обрушивают трибуны и гибнут под развалинами. На ежегодном поклонении в Мекке (хадж) в давке гибнут десятки, если не сотни паломников чуть не каждый год.
Вся история мировой цивилизации может быть представлена как цепь расширяющихся слияний. Сначала возникла семья, семьи сливались в роды, кланы, фратрии (у греков), курии (у римлян). Затем несколько фратрий образовывали филу, несколько курий — трибу. Венчало этот процесс возникновение племени, а союз племен создавал фундамент для того, что мы сегодня именуем государством.
«В сплоченности — сила». Эту истину люди знали и исповедовали с начала веков. Слаженные усилия строителей каналов и пирамид, непобедимость греческой фаланги или римской когорты, стойкость наполеоновских каре, сокрушительные атаки казачьей конной лавы, грозная вереница многопушечных фрегатов символизируют в нашем сознании важность и победную эффективность высоких уровней сплоченности. Но эти уровни так часто достигаются внешними приемами — строевой муштрой, трудовой дисциплиной, угрозой наказаний, лишением пайка, — что мы склонны забывать — не замечать — внутреннего импульса человека к сплоченности и солидарности с другими.
Между тем импульс этот обладает необычайной силой. Жажда свободного самоутверждения и жажда сплочения вечно противостоят друг другу в душе человека. Чтобы вступить в тесный союз с единоверцами, соплеменниками, идейными соратниками, я должен отказаться от многих дорогих мне свобод. И наоборот, следуя порыву к реализации индивидуальной свободы, я навлекаю на себя гнев и отчуждение тех, кто ждет от меня подчинения клановым правилам и нормам.
Неужели нет выхода из этой вечной дилеммы?
Оказывается, есть. Если жизнь столкнет меня с каким-то союзом людей, не получившим еще одобрения моего клана, рода, государства, мое присоединение к нему, грозящее мне всякими карами, будет переживаться мною как акт свободного самоутверждения.
Здесь, мне кажется, таится разгадка самого болезненного феномена наших дней — стремительно растущей мощи исламского терроризма. Человек, устремляющийся под черные знамена Нового Халифата, утоляет одновременно все три главных порыва человеческой души: к самоутверждению, к слиянию, к бессмертию. Но то же самое происходило во многих других эпизодах мировой истории. Сражаться за независимость американских штатов в конце XVIII века примчались француз Ла-файет, немец Фон Штойбен, поляк Костюшко, британец Томас Пэйн и множество других европейцев. Долгая борьба славян против турок в XIX веке привлекала на Балканы тысячи энтузиастов от лорда Байрона до русского генерала Черняева, уехавшего воевать за сербов в начале 1870-х, вопреки запрету царского двора. В испанской гражданской войне 1936—1939 годов республиканское правительство смогло сформировать интернациональные бригады из приехавших в страну антифашистов. Сегодня в вооруженных подразделениях Донбасса можно увидеть не только добровольцев из России, но также кавказцев, прибалтов, казахов, даже испанцев и чилийцев.
Счастье слияния остро переживал и ярко описал Маяковский:
Заметим, что для полноты этих чувств поэту необходимо наличие врага, на которого обрушится «миллионопалый кулак».
Жажда слияния давала энергию многим массовым перемещениям народов в мировой истории. Исход евреев из Египта — просто первый из известных нам эпизодов. Английские пуритане в начале XVII века увидели Землю обетованную за Атлантическим океаном и смогли так сплотиться, что успешно обосновались в Массачусетсе. Следуя их примеру, в следующем веке баптисты выбрали на ту же роль Пенсильванию. До своей Обетованной земли мормоны должны были покрыть в 1840-е 1700 километров от штата Нью-Йорк до Соленого озера в Юте. Для российских духоборов Землей обетованной оказалась Канада. Джим Джонс уговорил своих последователей переехать из «прогнившей» Америки в девственные джунгли Гайаны (1970-е).
И в прошлом, и в настоящем у всех народов с необычайной легкостью возникали — там, где власти это дозволяли, — религиозные и псевдорелигиозные культы. На первый взгляд это явление опровергает тезис об универсальности жажды самоутверждения. Ведь человек, вступающий в культ, должен отказаться от многих свобод, полностью подчиниться воле лидера культа. В действительности же сам акт свободного отказа от всех прав может переживаться неофитом как апофеоз свободного волеизъявления. Недаром в индуизме так часто всплывает тезис: «Самое высокое свершение — победить собственную волю, перестать
Конечно, может наступить момент, когда человек пожалеет о сделанном выборе и попытается вырваться из наложенной им на себя неволи. Именно поэтому религиозные культы так яростно преследуют и карают отступников. Все, кому удалось покинуть Церковь сайентологии, рассказывают, какие опасности и препятствия пришлось преодолевать, какое давление было оказано на них. Недавно всплыла трагическая история о молодом человеке, вступившем в маленький культ в Коннектикуте и вскоре забитом до смерти своими единоверцами за отказ каяться по их правилам. Подобным же образом запрет выезда за границу — неизменная черта любого тоталитарного государства, от древней Спарты и средневековой Японии до Кубы и Северной Кореи наших дней.
Власть лидера культа над своими последователями может превзойти даже власть абсолютного тирана над подданными. Сталин мог безнаказанно убить любого жителя СССР, но даже он не мог бы заставить его отравлять собственных детей перед смертью, как это сделал Джим Джонс.
Если страсть к самоутверждению может привести человека на путь
Вступление в религиозный культ или уличную банду подразумевает разрыв с привычным жизненным укладом. Но мечта о слиянии утоляется гораздо легче, если во всей стране произойдут политические перемены, нацеленные на полное подчинение человека государству. Тоталитарный деспотизм идеально утоляет жажду человека к сплочению, среди «счастливых» подданных должно царить полное единодушие. Тяга к бессмертию тоже получает некоторое утоление: каждый человек ощущает себя частицей того, что было до него и пребудет после.
Ну, а как же утолить страсть к самоутверждению? Универсальным приемом тоталитаризма является война. Если же внешняя война по каким-то причинам (силенок маловато) невозможна, тогда в государстве начинается внутренний террор по отношению к какому-то религиозному, национальному или социальному меньшинству.
Сжигание еретиков было любимым развлечением средневековой Европы, старушка, подложившая ветку в костер Яна Гуса, явно видела в этом акт самоутверждения.
По свидетельству историков, вся Испания ликовала, когда в 1492 году из нее изгоняли евреев, а в 1609-м — морисков.
И французские католики были в восторге, когда Людовик Четырнадцатый начал изгонять и казнить гугенотов (1685).
Парижские «вязальщицы» сходились на площадь, как в театр, чтобы любоваться работой гильотины (1790—1794).
Избиение армян в Турции (1915) до сих пор не признается в этой стране преступлением геноцида.
Погромы еврейских магазинов и синагог в гитлеровской Германии вызывали открытый энтузиазм у рядовых немцев (1930-е).
Всякий деревенский босяк и бездельник в сталинской России с удовольствием участвовал в «раскулачивании», а когда террор перекинулся на «шпионов, вредителей, космополитов, убийц в белых халатах», городской обыватель, глядя вслед «черной Марусе», увозящей очередную жертву в подвалы НКВД, ронял со злорадством и торжеством: «Там разберутся!» (1949—1953).
И конечно, хунвэйбины, забивающие палками учителей, журналистов, профессоров и других интеллигентов, видели в этом великолепную возможность потешить свою страсть к самоутверждению, одновременно сливаясь «с великим народом, строящим коммунизм» (1960-е).
Вспышки внутреннего террора в мировой истории, как правило, принято связывать с именем деспота, находившегося в тот момент у власти: Сулла, Нерон, Домициан, Филипп Красивый Французский, Торквемада, Иван Грозный, Бирон и так далее. Но думается, что ни один из них не мог бы осуществлять свои злодеяния без молчаливого — а порой и громогласного — «Смерть шпионам! Размозжим головы!» — сочувствия и соучастия народных масс. Даже те, в ком еще звучал голос сострадания, глушили его, интерпретируя происходившее как некие неизбежные человеческие жертвоприношения на алтарь всеобщего единства.
Люди, пережившие сталинские и хрущевские времена, помнят, с каким подозрением и недоброжелательством прохожие на улицах относились к попыткам отличаться от толпы хотя бы в одежде, прическах, косметике. В СССР позорили так называемых «стиляг», за слишком узкие брюки и иностранный шарфик дружинники могли отвести в милицию. В маоистском Китае девушкам могли прямо на улице отрезать косы, если они превосходили положенную длину. Сегодняшнему лидеру Северной Кореи мало того, что весь народ одет в такие же черные френчи, как у него. Недавно он потребовал, чтобы мужчины подражали ему и в прическе, состригая волосы с висков.
Равенство, единообразие, сплоченность были гораздо легче достижимы на племенной ступени цивилизации. Но с возникновением государства совместное существование людей усложнилось десятикратно. Разделение обязанностей приводило к тому, что кто-то должен был трудиться на полях и стройках, кто-то — распоряжаться работами и распределением продукта труда, кто-то — повелевать, судить и отражать внешних врагов, кто-то — познавать мироздание и хранить накопленную информацию. Неизбежно возникало неравенство, а вместе с ним и мучительный вопрос: «Почему ты наверху, а я — внизу? Почему не наоборот?»
Почти во всех земледельческих империях проблема эта была решена путем разбивки населения на сословия и касты. Рабы, плебеи, всадники, патриции, сенаторы в Древнем Риме; неприкасаемые, шудры, кшатрии, брахманы в Индии; крепостные, вольные горожане, дворяне, духовенство — в Европе и России. Человеку легче было смириться со своим положением на нижних ступенях государственной пирамиды, когда ему внушалось, что он предопределен к нему самим фактом рождения в нижнем сословии. Пути перехода в более высокие слои за счет собственных талантов и энергии всячески затруднялись, порой перекрывались наглухо.
Однако там и тут возникали национальные образования, которые отказывались от кастовой системы, давали каждому человеку возможность проявить себя на том поприще и в той мере, которые соответствовали его природной одаренности. Такие образования очень скоро достигали невероятных успехов в экономической и военной сферах. Маленькая Финикийская республика господствовала в Восточном Средиземноморье, сумела отразить непобедимого вавилонского царя Навуходоносора (VI век до Р. Х.), создала могучий Карфаген. Афинская республика отразила нашествие огромной армии персов, рассыпала свои процветающие колонии по берегам Эгейского и Черного морей (V—IV века до Р. Х.). И в cредние века мощь и процветание таких республик, как Флорентийская, Генуэзская, Венецианская, Новгородская, показывали всему миру, что сплоченности можно добиться и не подавляя страсти человека к самоутверждению.
