Читаем Жаворонок Теклы онлайн бесплатно

Этой ночью он снова плохо спал, но это еще полбеды: раньше хотя бы мог в такие моменты занять себя интересной книгой, послушать музыку или полистать новости. Теперь — ничего, только собственные мысли и воспоминания. Хорошо еще, что руки пока не трясутся, утешал он себя. Может быть, и на клеенке когда-нибудь доведется порисовать…

И, как назло, давно нет даже коротенького письма, которое скрасило бы эти жуткие будни. Почему она пишет так редко? Понятно, что в тех краях ей скорее всего не до сантиментов, хотя никаких подробностей он не знал. Она запретила что-либо выспрашивать, и уж тем более приезжать, а он редко ей возражал. Один раз уже попытался, и поэтому теперь нет ни сна, ни покоя. А сам он писать не будет, нечем порадовать. Они обсудят все с глазу на глаз, если только у нее еще будет такое желание.

«А еще какие-то глупцы выдумали, что плохо спится от нечистой совести, — вдруг усмехнулся он мысленно. — Пожили бы здесь хоть немного и поняли, что сорокаградусная жара, запахи гнили, темнота, от которой спасают только капли света в дырявых стенах, и ночной звериный вой действуют куда эффективнее».

Перед рассветом ему удалось задремать, но стало еще хуже: он увидел кошмар, причем удивительно четкий и осязаемый. Будто он проезжал по дикой долине и заметил неподалеку селение местных жителей. Он вышел из машины и пешком направился к толпе, в которой были мужчины, вооруженные «калашами» и длинными палками, женщины с разрезанными губами и в страшных ожерельях из человеческих суставов, и дети, которым уже успели нанести первые знаки инициации — шрамы, в которых были замурованы мертвые личинки насекомых. У всех была матовая серо-черная кожа, отрешенные дикие лица, глаза без всякого выражения, кроме животной бдительности и осторожности.

На земле, такой горячей, что он даже чувствовал это сквозь обувь, лежало несколько забитых коров. Люди собирали кровь и смешивали ее с сырым молоком. Только тут он заметил, что в воздухе еще висела пыль от другого автомобиля, проехавшего совсем недавно, а дети показывали друг другу скромные, но новенькие западные банкноты, заработанные от фотографий с безбашенными туристами. За снимок с оружием и без набедренной повязки платили даже очень прилично.

Вдруг один паренек лет десяти отделился от своих товарищей, подошел к нему и улыбнулся, вернее растянул рот и показал крупные, но уже плохие зубы. Глаза у него были все такими же угрюмыми. Ничего не говоря, мальчик протянул ему пистолет, который держал за ствол, рукоятью вперед. Он растерянно посмотрел на юного дикаря, и тут кошмар наконец его отпустил.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ

Взойди на мост, склони свой взгляд: там льдины прыгают по льдинам,

Зеленые, как медный яд, с ужасным шелестом змеиным.

Так пахнут сыростью гриба, и неуверенно, и слабо,

Те потайные погреба, где труп зарыт и бродят жабы.

Н. Гумилев, «Ледоход»

Аддис-Абеба , 2012 год

Начало той весны в Эфиопии было жарким, как и несколько предшествующих. Местных это не удивляло, зато словно магнит притягивало туристов, которые дома могли в это время только мечтать о солнце и лете. И очередная стайка приезжих молодых ребят зашла в вечерний бар, отличавшийся от подобных местечек в Европе низкими ценами и шумной обстановкой. В воздухе будто висела легкая пелена, в которой смешался табачный дух и дым от жарящихся закусок. Туристы заказали местного медового пива, колы, блюдо соленых крендельков и фруктовых чипсов, и осмотрелись. Внутри бара и на уличной пристройке с пластиковыми столами и зонтиками крутилось много местных парней и девушек, то и дело бросающих взгляды на вновь прибывших.

Вся эта молодежь, разодетая в пестрые платья и рубашки, была обязана заниматься обслуживанием гостей и наведением минимального порядка, но большую часть времени болтала, слушала вездесущий рэп в плэерах и обменивалась остротами в адрес туристов. И только после окриков от начальства кто-нибудь неторопливо шел вытирать столы за ушедшими, притаскивать новые ящики со спиртным, разносить бутылки и стаканы, «успокаивать» неудобных посетителей.

Айвар Теклай, тихий, уютный эфиопский парень в расшитой голубой рубашке, льняных штанах и джинсовых мокасинах, стоял у барной стойки в зале, разглядывая свое отражение в мутной дверце холодильника. В ушах у него были дутые сережки из низкопробного серебра, такой же серебряный браслет красиво поблескивал на темном запястье. Закатанные рукава позволяли рассмотреть крепкие бицепсы. На шее висел черный шнурок, на котором был закреплен жуткий медальон в виде проломленного черепа — его пересекала трещина, из которой «струились» ярко-алые стразы, изображающие кровь. Еще его шею украшала татуировка в виде белой веточки абиссинского цветка.

В отличие от других чернокожих ребят, Айвар не слушал рэп и мало включался в болтовню, предпочитая наблюдать за окружающими или оценивать собственный внешний вид. Последний его явно устраивал: в данный момент он закончил приглаживать спадающие на лоб и виски выпрямленные волосы, которыми время от времени встряхивал, зная, что это почему-то впечатляет наблюдательных северных девушек. Кое-кто из вошедших туристок уже бросил на него острый взгляд, на который он отозвался спокойной полуулыбкой, и та могла означать что угодно.

Айвар давно привык к мельканию разноцветных пятен их летних нарядов, которые оттеняла белизна обнаженных шей, плеч и ног. Здесь западные женщины завоевывали мужское внимание другими средствами и просто покупали сексуальную силу африканцев и их безотказность, обусловленную качеством жизни. Поэтому ночная столица активно вовлекала черную молодежь со всей страны в сервис интим-услуг. Занимался этим и Айвар, хотя основной работой считал обслуживание в баре и подсобные обязанности как уборщика, так и вышибалы. Природа была к нему щедра, одарив высоким ростом, силой и статью, и из этой гармонии выбивалась только слегка оплывшая талия. Этим он был обязан не только наследию предков, росших на примитивной углеводной пище, но и привычке пережевывать шоколад для того, чтобы перебить послевкусие от сигарет. Одну конфету он взял из вазочки на стойке, и ее алый глянцевый фантик мерцал на его ладони словно запретный плод или кусок отравленного яблока из страшной сказки.

Кое-кто из его товарищей даже говорил в шутку, что у них особый бар: благодаря Айвару сюда приходят не только за телесными, но и за духовными усладами. Например, именно он в минувшем декабре предложил расписать стекла акварельными еловыми ветками и снежинками, которые сразу привлекли внимание туристов из Европы. А к Женскому дню подал идею поставить на столики и окна самодельные букеты, которые под его руководством смастерили девушки, — мимозу сделали из покрашенной в желтый цвет ваты, а тюльпаны скрутили из цветной бумаги. Посетительницы из России сразу это заметили и оценили.

День Святого Валентина бар с подачи Айвара тоже не обделял вниманием: стены молодежь завешивала аляповатыми сердечками из фольги и тряпок, а закуски украшали капельками красного соуса в соответствующей форме.

Так что хоть настоящих друзей у Айвара здесь и не было, ребята его уважали и в свободное время заслушивались рассказами про далекий край, где люди видят мандарины только по праздникам. «Нет! — посмеивался Айвар. — Вообще-то сейчас они там продаются круглый год, но когда-то действительно были в дефиците и считались новогодним лакомством. Вот люди и говорят до сих пор, что Новый Год пахнет елкой и мандаринами». Его просили описать запах этой самой елки, но он не смог подобрать слов, как ни старался.

Воспоминания Айвара об этом крае с годами превращались в лаконичные сменяющиеся слайды — серо-голубая гладь прохладного морского города, теплые краски родительского дома, яркие стеклышки детских театров и цирка, задумчивая прелесть новогодних праздников. И в конце декабря, и осенью, в эфиопский Энкутаташ, дома пахло пирогами и любимым лимонадом «Крем-сода». В текущем году Айвару было двадцать пять лет, четырнадцать из которых он провел в России — его родители выучились по обмену на медиков среднего звена и затем остались работать в Петербурге, надеясь когда-нибудь применить полученный опыт в родной стране. Маленький Айвар, конечно, всегда знал, что был африканцем, но в то время считал землю предков сказочным миром, отделенным не только географической, но и потусторонней чертой.

А потом родители погибли, и нежная палитра северного детства сменилась грязновато-бурым окрасом Эфиопии, где нашлись родственники по отцу, готовые забрать мальчика. В тот момент это выглядело лучше перспективы угодить в интернат, особенно учитывая цвет кожи, которому Айвар до сих пор почти не придавал значения.

Теперь же вокруг были одни черные, такие же, как он, но почему-то они не казались Айвару родными. Казалось, что хмурые лица и полуголые тела этих людей покрывала такая же вечная пыль, как на дорогах деревни, в которой жила родня. Они быстро отучили мальчика говорить о прошлом, улыбаться и мечтать, в том числе и о школе: предполагалось, что свое содержание он должен отработать. Айвар не отлынивал ни от ухода за скотиной, ни от труда в огороде, но опекуны так и не прониклись к нему теплотой, и когда он достиг совершеннолетия, глава семейства сказал ему:

— Уезжай отсюда куда захочешь, парень. Что-то с тобой не так, не обессудь: и тебе с нами страшно, и нам не по себе.

— Почему? — спросил Айвар, впрочем, без особого сожаления. — Я что, приношу вам несчастья? Болезни или неурожай?

— То-то и оно, что непонятно, чего от тебя стоит ожидать, — может быть, божьего благословения, а может, и неурожая, и мора, и пожара. Где-нибудь ты научишься пользоваться этим во благо, но точно не здесь. Так что живи сам, и постарайся не пропасть.

Айвар согласился и сразу решил податься в Аддис-Абебу. Семья дала ему немного денег на первое время, а вскоре он стал понемногу зарабатывать там, где не требовалось особых умений. Благодаря удивительно сильным рукам он трудился ловко и быстро.

Та дорога, которой Айвар добирался от деревни до столицы, надолго осталась в памяти как единственное большое и самостоятельное путешествие. Ему нравилось наблюдать за караванами верблюдов из окна поезда, зато дорога на местной маршрутке показалась ужасной. Тесные микроавтобусы, набитые людьми, которые под громкую безумную музыку пережевывали пахучие закуски и листья дурман-травы, проносились по иссушенным землям, забитым мусором. То и дело в глаза бросались полусгнившие остовы автомобилей, хижины, торговцы и попрошайки, а местами к дороге даже выскакивали обезьяны.

Зато потом перед ним развернулось многоцветное полотно туристического центра, с сияющими вывесками, гулом динамиков, шелестом аляповатых сувенирных футболок и флагов, ядовитыми кляксами значков и магнитов. Айвар забредал сюда на зов большого и обманчивого города, где наблюдение за иноземными пришельцами будто приближало его к странствиям из любимых книг. Красивого подростка быстро заприметили агенты, и так Айвар начал работать в кафе и барах, поначалу лишь в качестве вывески и официанта. С русскими туристами работа шла успешнее всего: гостей забавляло безупречное владение языком и интеллигентные манеры «туземца», и они охотно одаривали его чаевыми.

Когда же он полностью созрел и оформился, хозяева заведения в будничном порядке привлекли его к пикантным услугам, а парни постарше лишь задорно хлопнули по плечу — они родились и росли в Африке, зачастую в глухой провинции, где никто не знал стыдливости. Да и в деревне Айвара дети бегали и играли нагишом, женщины подолгу кормили грудью, мужчины проходили различные ритуалы и состязались в силе и воинственности обнаженными. Для него стыд и смущение были не пустым звуком, поэтому половая инициация оказалась весьма травматичной. Но он нашел в этом единственный на тот момент гарант стабильности, без которого было страшно жить в Африке, а заодно и способ прокормиться.

Ему уже исполнилось девятнадцать, что для первого сексуального опыта было даже поздно, но Айвар давно не помнил ни этого дня, ни этой женщины. Лишь спустя несколько лет он научился копить деньги и отказываться от того, что вызывало отвращение, и хотя сексуальная сила и неутомимость были у него в крови, он никогда не переживал истинного наслаждения, а боль заглушал уходом в какие-то смутные иллюзии. Его немного развлекало наблюдение за русскими туристами — в злачных местах Аддис-Абебы для них уже находили соответствующую музыку, пусть и опоздавшую лет на десять. В моду входили и медовые месяцы в Африке, и романтические туры для двоих, причем и женщины, и мужчины умудрялись искать приключения даже в таких обстоятельствах.

В этот вечер бар совсем не пустовал, но Айвар пользовался любой минутой, чтобы перекурить, полистать любимые журналы и послушать обрывки разговоров на знакомых языках. За одним столиком его приятель что-то тихо говорил молодой белой женщине с серьезным лицом, которая молча водила пальцами по стаканчику с дешевой свечкой. За соседним несколько местных мужчин средних лет безмятежно дымили и обсуждали дела любимой футбольной команды. А в углу, за столиком побольше, компания ребят из России (это донеслось до Айвара из разговора по-русски, пока он был у стойки) неожиданно стала что-то выяснять на нервных, хотя и не грубых тонах.

Он присмотрелся к ним, почувствовав, что пахнет чем-то тревожным. У стола собралось шесть девушек и двое парней, и одна — высокая шатенка в ярком обтягивающем сарафане и дымчатых солнцезащитных очках — что-то резко говорила сидящей чуть поодаль девушке восточной внешности с каким-то унылым выражением лица. Все остальные держали нейтралитет: юноши увлеченно разглядывали нечто на экране гаджета, а другие девчонки просто отмалчивались. Азиатка тем временем вяло что-то возражала, но в конце концов умолкла, опустила глаза и стала перебирать деревянные бусы на шее.

В этот момент двое местных парней разразились хохотом по поводу высказанной кем-то шутки из крайне невзыскательной плоскости. Шутка, разумеется, прозвучала на амхарском, но сопровождавшие ее жесты и сальный смех вполне ясно говорили за себя. Впрочем, современная молодежь из России обитала в многоликой этнической обстановке и давно умела интуитивно считывать смысл сказанного на неведомом языке.

Рослая девушка, метнув на гогочущих эфиопов выразительный взгляд, сказала уже громче, будто продолжая какую-то мысль:

— Ну вот, о чем мы и говорим!..