Читаем Жаворонок онлайн бесплатно

Anthony McGowan

Lark

Сердечно благодарим издательство Barrington Stoke Ltd (Эдинбург, Великобритания) за возможность издать эту книгу.

© Anthony McGowan, текст, 2019

© Карельский Д. А., перевод, 2022

© Бас Е., иллюстрации, 2022

© ООО «Издательство Волчок», изд. оформление, 2022

— Чего-то тут хреново.

— Следи за языком, Кенни, — сказал я. — За каким вообще хреном через раз вставлять это хре́ново слово «хреново»? Получается глупо и не смешно.

Я попытался изобразить скрипучий голос мистера Кимбла, нашего учителя английского. Но Кенни этого не понял, потому что мы с ним ходили в разные школы.

— Но так ведь охренительно холодно, — сказал Кенни.

— Я это тоже заметил.

— И мы на хрен заблудились.

— Тут ты охрененно прав.

Я осмотрелся по сторонам. Снег перестал, но тропинку почти полностью замело. Вокруг виднелись только белые поля и каменные изгороди. Из мёрзлой земли лезли чёрные скелеты деревьев. Небо было бледно-серым, как спина чайки. Оно выглядело фантастичнее всего остального: ни облаков, ни просветов синевы — одно сплошное, похожее на холодную овсянку серое ничто.

У меня на поводке была Тина, наш джек-рассел-терьер. Сначала она живо радовалась снегу, скалилась на него и хватала пастью, как будто охотилась на крысу. Но теперь он ей осточертел не меньше, чем нам. Она начинала уставать, её до костей пробирал холод.

— Бывают слова ещё хуже, чем «хреново», — сказал Кенни. Свои большущие руки он прятал от ветра в карманах джинсов. — У нас в школе есть один мальчик, его зовут Майло, и он все их знает.

— Чего? — Мне стало смешно. — Хочешь сказать, он знает все-все неприличные слова?

— Ну да.

— Что, прямо-таки все неприличные слова на свете?

— Ага, — сказал Кенни. — Хотя нет, может, не все на свете, а все в Англии. В других странах наверняка есть такие слова, которых он не знает, типа, как по-китайски неприлично называется шишка или по-африкански — жопа.

— Кенни, нет такого языка — африканский, — сказал я. — Африка — это не страна. В Африке куча стран и сотни языков. И в каждом полно ругательств.

— Ну и что, — сказал Кенни.

Разговор хоть и начал его раздражать, но зато отвлёк от мыслей про снег, стужу и неприятную переделку, в которую мы с ним попали.

— Так давай, выкладывай, — сказал я.

— Что?

— Неприличные слова, которые тебе сказал Майло.

— А ты не скажешь папе и Дженни, что я их знаю? — спросил Кенни.

— Конечно нет. За кого ты меня принимаешь?

— Ты сказал им, что я спрятал индейку.

— По-другому было нельзя. А то мы остались бы без рождественского ужина.

Кенни кивнул. Моё объяснение показалось ему логичным.

— Тогда ладно, — сказал Кенни. — Слушай…

И Кенни вывалил на меня весь свой запас неприличных слов. Мы оба развеселились, но недостаточно для того, чтобы ещё и согреться. Половина слов были выдуманные, типа «фунявец» или «пыпыкаться». Не знаю, то ли Майло сам ради шутки выдумал эти слова, то ли услышал эту белиберду от кого-то другого.

Самое смешное было, когда Кенни сказал:

— Земляка — ты знаешь, что это такое?

— Понятия не имею.

— Это одно из самых-самых плохих слов, — объяснил Кенни. — Один раз скажешь — и получишь целый миллион лет в аду. Землякой называют человека, который выкапывает покойников, чтобы заниматься с ними этим самым.

Я чуть не поперхнулся.

— По-моему, это неправда.

— Правда, правда! А тупым землякой называют того, кто забывает взять с собой лопату.

От смеха у меня из глаз потекли слёзы, а из носа — сопли. От слёз и соплей коже сначала стало теплее, но сразу потом ещё холоднее, чем было.

— Это ты… Ты — тупой земляка, — проговорил я.

Кенни меня толкнул, я от смеха потерял равновесие и упал. Притихшая было Тина оживилась и начала с лаем на нас бросаться.

Я грохнулся на снег, но сразу под ним почувствовал твёрдую промёрзшую землю. И внезапно осознал, как сильно мы влипли.

Я встал и отряхнулся. Кенни думал, что я захочу дать сдачи, и на всякий случай со смехом отошёл чуть в сторону. Но потом увидел моё лицо и сразу перестал смеяться.

— Кенни, давай скорей спускаться, — сказал я. — А то мы подохнем тут на хрен.

Всё задумывалось совсем не так. Мы собирались отправиться на прогулку.

Лёгкую и весёлую, как песня жаворонка.

Её предложил отец, потому что Кенни в последнее время то тосковал, то слишком заводился и от этого выкидывал разные номера. Он то хандрил и часами молча, как в телик, пялился на дождь за окном. А то вдруг ни с того ни с сего впадал в буйный раж. Тогда он молотил кулаками диванные подушки, выкрикивал на улице всякую ерунду или взбирался на самый верх лазалки на детской площадке в парке и выл оттуда волком. Детям было смешно, а вот мамаш, папаш и нянек, которые курили, сидя на сломанных скамейках, это дико бесило.

Тосковал Кенни оттого, что на дворе были пасхальные каникулы, и из-за них он не виделся со своими школьными приятелями. Он ходил в специальную школу, в которую дети приезжали со всей округи. Поблизости от нас никто из них не жил.

А в возбуждение его приводило то, что на следующей неделе прилетала из Канады наша мама. Она ушла от нас, когда мы были ещё маленькие, и с тех пор мы её ни разу не видели. Как оказалось, она всё это время посылала нам письма и открытки на дни рождения, но мы часто переезжали, чтобы не платить за жильё, и поэтому её писем не получали.

И теперь должна была прилететь у нас пожить. Ну, то есть не у нас, а в отеле. Потому что у отца появилась новая подружка, Дженни, и ей это было бы напряжно.

Это-то всё и заставляло Кенни то тосковать, то заводиться.

И не его одного.

Меня от мыслей о мамином приезде тоже здорово клинило, но я научился скрывать свои чувства.

Много лет, чтобы не расстраивать Кенни, я старался не подавать виду, что переживаю из-за истории с мамой. Со временем это вошло у меня в привычку. Я держал при себе свои чувства, как во время урока тайком держишь во рту конфету. Вот только чувства эти были совсем не сладкими.

А ещё мне хотелось не думать о том, что у меня была подруга, а теперь её нет. Ни с Кенни, ни с отцом, ни с Дженни поговорить про это было невозможно. И от этого меня всё время подташнивало, как будто я наелся тухлятины.

Ну, словом, я тоже не находил себе места, и, когда отец предложил нам с Кенни прогуляться по вересковым холмам, мне его идея понравилась.

— Там хорошо, — сказал отец.

Мы пили чай, сидя за столом на кухне. Отец только что пришёл с долгой ночной смены в больнице и выглядел усталым.

— Когда я сам был пацаном, твой дед, пока не заболел, часто водил меня в холмы. А тогда же было не то что сейчас, когда, чтобы просто прогуляться, народ снаряжается, как на Южный полюс. С собой мы ничего такого не брали — только бутылку газировки и сэндвичи с джемом. Мы топали и топали, пока не взбирались на самую верхотуру, откуда далеко внизу был виден целый мир — поля, леса и холмы. А совсем вдали виднелось грязное пятно — это был город Лидс.

О своих родителях отец почти ничего не рассказывал. Они умерли, когда мы с Кенни ещё не родились. Дед был шахтёром, как когда-то и мой отец — до того как шахты закрылись, а все, кто в них работал, остались без дела.

Отец смотрел прямо перед собой, но не вперёд — на раскинувшиеся у его ног поля и леса, — а назад, на поросший вереском холм, на бутылку с газировкой, бутерброды и на своего отца.

Помолчав пару секунд, он продолжил:

— В это время года должны петь жаворонки.

— Что такое жаворонки? — спросил ввалившийся на кухню Кенни.

— Жаворонок — это такая птица, — сказал я.

В птицах я теоретически разбирался. Как выглядит жаворонок, я знал по иллюстрациям в книжках, но живьём его ни разу не видел.

— Ага, — сказал отец. — Раньше тут по полям их было полно, а теперь больше не видать.

— Почему? — спросил Кенни. — Их, что ли, всех убили?

Кенни, хоть и не знал, кто такие жаворонки, любил и очень переживал за всё живое.

— Чего? — отозвался отец. — Да нет. Просто фермеры по-другому используют землю, и жаворонкам стало нечего есть, особенно зимой. А раньше, бывало, весной или летом идёшь по просёлку, а вокруг то тут, то там жаворонки выстреливают в небо, как маленькие коричневые фейерверки. И поют-заливаются — это типа будущие папаши выделываются перед будущими мамашами.

Я посмотрел на Кенни. Он с сияющими глазами следил за тем, как жаворонки взмывают в голубые небеса его воображения. Фейерверки он обожал больше всего на свете. И жаворонков наверняка представлял себе с бьющими из задниц фонтанами искр.

Так мы и решили на целый день отправиться в вересковые холмы. Маршрут нам придумал отец.

— Я знаю, где там лучше всего, — сказал он.

Мы нашли нужное место на карте Гугл, и отец её распечатал. Но чернила в принтере почти закончились, и карта получилась бледная и смазанная. До места нам предстояло добираться на трёх автобусах с пересадками в Йорке и Тирске. Мне это понравилось — уже сам такой сложный путь был похож на приключение.

— С последнего автобуса сойдёте здесь, — сказал отец, ткнув пальцем в карту, разложенную на кухонном столе. — Отсюда отходит просёлок. — Он показал на тонкую линию, которая, петляя между холмами, соединяла две деревни. — Идти там мили две, не больше. На случай, если вам что-нибудь понадобится, в деревнях есть магазины. А на обратный автобус сядете здесь. — Отец снова ткнул пальцем в карту.

Выступать надо было очень рано, иначе за день не обернёшься. Отец работал в больнице по ночам — возил пациентов на каталках. Поэтому утром его ещё не было дома. В другой раз нам помогла бы собраться Дженни, но у неё тоже была ночная смена.

Кенни проснулся затемно — он так всегда делал, когда намечалось что-то интересное.

— Ники, вставай! — заорал он, мигом прогнав снившийся мне совершенно чудесный сон.

Его возбуждение передалось Тине, которая всегда спала, уткнувшись задницей Кенни в лицо. Она принялась яростно тявкать и щёлкать зубами.

У Тины было тельце цвета грязного носового платка и коричневая мордочка. Большим умом она не отличалась, зато была существом преданным, а за Кенни и вовсе могла жизнь отдать. Мы подобрали Тину после того, как одни придурки бросили её умирать. Перед этим они использовали её для охоты на барсуков. Я думаю, мы спасли ей жизнь, и она считала себя в долгу перед нами.

— Покорми Тину, а потом сделай сэндвичи, — сказал я Кенни. — А я пока остальное соберу.

— Какие сэндвичи сделать? — спросил Кенни.

— С джемом, конечно, — ответил я, вспомнив отцовский рассказа про походы с дедушкой. — И с сыром тоже.

Я запихал в свой адидасовский школьный рюкзак перчатки, шарф, запасной свитер и шерстяную шапку с помпоном, потому что знал, что Кенни ничего из этого не наденет. Шарф и шапка были цветов «Лидс Юнайтед» — белые в жёлтую и синюю полоску. Туда же в рюкзак я положил распечатанную карту и заряженный мобильный телефон. И ещё свой любимый перочинный ножик — на случай, если срочно придётся обстругать палочку или отбиться от толпы зомби.

Во внутренний карман я сунул зажигалку. Обычную дешёвую пластмассовую. Откуда она у меня взялась, я не помню. Наш отец не курил. Иногда мне казалось, что она могла быть ещё маминой. Поэтому я её и хранил, при том что, скорее всего, зажигалку оставил у нас кто-то из отцовских собутыльников в те времена, когда он беспробудно пил.

Самый ранний автобус отходил без нескольких минут восемь. На нём мы и собирались ехать, но опоздали. Следующий был в девять. На него мы тоже опоздали. На остановке мы были хорошо заранее, но Кенни вспомнил, что не прихватил лакомства для Тины. Он побежал домой и вернулся, когда автобус уже ушёл. В результате мы поехали на десятичасовом автобусе. Пока его ждали, я успел сходить в «Спар» и купить здоровенную бутылку дешёвой газировки и любимых Кенниных шоколадных печений.

— Нам там придётся шагать в два раза быстрее, — сказал я Кенни. — А то до темноты не вернёмся.

Кенни занёс в автобус Тину, я заплатил за проезд. Кенни любил ездить на переднем сиденье второго этажа. Раньше он всегда играл в водителя, вытянутыми руками крутил невидимый руль и тарахтел, как автобус. Теперь он больше этого не делает. Ну, или делает, но только про себя: крутит воображаемую баранку, когда автобус поворачивает, и жмёт на тормоза, чтобы не сбить на переходе бабульку.

Тина с высунутым языком сидела между нами. Она радовалась приключению даже сильнее, чем Кенни. Отец велел в холмах не спускать собаку с поводка, чтобы она не стала прямо заживо выгрызать рёбрышки из барашков. Тина то пялилась в окно, то смотрела на Кенни. Когда она смотрела на Кенни, сразу было понятно, что по-своему, по-собачьи она думает: «Какой же кайф!» И наверно: «Как же я тебя люблю!»

В принципе, на дворе была весна, и, когда мы садились в автобус, стоял более-менее обычный день — довольно серый и пасмурный, но так ничего. Кое-где между облаками даже пробивалась синева. Но потом, пока мы ехали, небо становилось всё ниже и мрачнее. Когда последний из трёх наших автобусов начал взбираться по холмам, пошёл снег.

— Снег! — сказал Кенни, удивлённо вытаращив глаза.

— Не радуйся, — сказал я. — Он не ляжет. Сразу растает.

Но я был не прав.

Поначалу снег и в самом деле был скорее похож на загустевший дождь и таял, едва коснувшись автобусного окна. Потом он полетел крупными хлопьями, которые ложились на дорогу жидкой грязью. Немного спустя хлопья стали поменьше, закружились на ветру и, падая на разделённые каменными изгородями поля, больше не таяли.

В общей сложности мы ехали на автобусах два с половиной часа. Это было совсем не так скучно, как может показаться. Кенни был совершенно счастлив оттого, что за окном всё время появлялось что-то интересное, и его счастье передавалось мне. Мы съели печенье и выпили половину газировки. Несколько раз пассажиры — в основном старушки в тёплых пальто — заводили с нами разговор. Отвечал им я, потому что Кенни стеснялся. Когда мы с ним были маленькие, другие мальчишки часто на него обзывались, и от этого он побаивался людей. Хотя пожилые люди обычно бывали дружелюбными.

У одной старушки была собачка — белая лохматая сучка в клетчатой шерстяной попонке и с розовой лентой на голове. Тина с другими собаками ладила плохо и запросто бросалась на тех, что были больше её. Но с лохматой они мирно понижались носами.

— Она уже старенькая, эта ваша Тина, — сказала старушка, собравшись к выходу. — Вам нужно купить ей попонку на холодную погоду.

— Тине она не нужна, — сказал я. — Это настоящая йоркширская собака, чертовски крепкая и выносливая.

Когда третий автобус подошёл к нужной нам остановке, пассажиров в нём почти не осталось.

— Ребят, вы куда направляетесь? — спросил водитель, когда с тяжёлым вздохом открылись двери.