Читаем Жаркое лето онлайн бесплатно

Дом колхозного бригадира Николая Середы стоит у въезда в поселок со стороны Донца. Красная черепичная крыша скрывается в густых высоких тополях. К реке протянулись сад и огород. Между рядами яблонь и груш пролегли грядки с белокочанной капустой. От ограды из штакетника, заросшей малиной и крыжовником, до самой реки зеленели ровные ряды картофеля с толстой ботвой.

Из окон дома виден правый меловой берег с крутым обрывом, усыпанным черными точечками стрижиных гнезд. Неподалеку переметнулся через реку мост. В тихие ночные часы, когда по нему пробегают поезда, стены дома вздрагивают, дребезжат стекла окон.

Семья у Николая небольшая — всего четверо: он, жена Марина, четырехлетняя дочка Светлана да глава семьи — старый дед Афанасий, бывалый казак, повидавший на своем веку три войны. Отец Николая, красный кавалерист, сражался в гражданскую войну в дивизии Пархоменко и был зарублен махновцами. Мать Степанида умерла в двадцать первом году от скоротечной чахотки, простудившись холодной осенью на загрузке вагонов с углем.

Дружил Николай с Михаилом Яременко — хранителем местных придонцовских лесов. Михаил жил на кордоне, верстах в пяти от поселка, вдвоем с женой, веселой, гостеприимной Аксиньей. Был он пришлым человеком в этих местах, родился где-то в приазовских степях и после окончания Велико-Анадольского лесного техникума по совету врачей приехал сюда. Случилось это так. На третьем курсе зимой во время практики в Белоруссии Михаил простудился и схватил воспаление легких. Два месяца пролежал в больнице, стал подозрительно покашливать. Врачи нашли затемнение в легких и посоветовали переменить климат, поехать к Донцу, в смолистые леса.

В июньский субботний вечер Михаил неожиданно зашел к другу с удочками на плече. Он увидел Николая под яблоней, у входа в сад.

— Здорово, дружище, — пробасил Михаил, приставляя удилища к стволу дерева, — нечего лодыря гонять, пойдем на реку искупаемся, а под закат на живца закинем, глядишь, и клюнет. Вчера сезонники на кордон приходили, хвастались, что много рыбы поймали.

— И то дело. — Николай крепко стиснул руку друга, быстро вскочил на ноги. — Сейчас мигом соберусь и махнем на Донец. Я уже повечерять успел, а удочки мои в лодке лежат...

Он вприпрыжку кинулся в темные сени. Вскоре оттуда на крыльцо вышла Марина. Где-то в глубине дома послышался звонкий голосок Светланки: «Папа, привези рыбы!»

Марина была в ситцевом сарафанчике, открывавшем загорелые плечи. Смородинные глаза с синеватыми белками светились радостью. Она дружески улыбнулась Михаилу, и на щеках ее заиграли ямочки.

— Здравствуй, Миша! Что это ты целую неделю к нам не заглядываешь, совсем забыл!

— Дела, Маринушка, дела, — протянул он руку, — просеки нарезаем, делянки для сезонников определяем, а тут еще в лесничестве приказали веников для города на зиму заготовить, рабочих рук нет, хоть сам разорвись на все стороны.

— Как здоровье Аксиньи? Хоть бы она зашла...

— Благоверная моя на здоровье не жалуется, только кушать меньше стала, говорит, что полнеть начала...

— Смотри, как бы ее на солененькое не потянуло, — смешливо посмотрела женщина на Михаила, — знаю я эту полноту.

Он на мгновенье смутился и не нашел нужных слов в ответ. Выручил Николай, вышедший из дома.

— Вот и я готов, — перебил он разговор. — Маринушка, мы пойдем порыбачим на зорьке, глядишь, на утро уха будет.

Через усадьбу, по тропинке, проложенной меж картофельных борозд, друзья подошли к расшатанным мосткам, у которых болталась привязанная на цепь лодка с просмоленными боками.

На весла сел Михаил. Тронулись быстро вниз по течению, загребая на середину реки, чтобы спастись от назойливых комаров. Вечерний зной спадал. Солнце давно упряталось за высоким правым берегом. Из станицы доносилось сытое мычание коров, раскатистое блеяние овец: стада возвращались с пастбищ.

Весла еле слышно плескались в воде, словно боялись потревожить эту закатную тишину.

— Чувствую я, Миша, что мы накануне каких-то больших событий. — Николай далеко выщелкнул с ладони пальцем окурок. — Газеты все эти дни пишут о трудовых успехах в стране, а в поселок разные слухи доходят из города, и один другого противоречивее. Говорят, будто в магазинах спички и соль люди начисто разбирают. Зачем это? Неужто догадываются, что дело порохом пахнет...

— Позавчера я был в городе, в управлении лесного хозяйства, — Михаил бесшумно опустил весла в воду, — беседовал со своим начальником Егором Алексеевичем Козловым. Помнишь, он людей из колхоза на санитарную очистку леса агитировал? Ну, плотный такой, золотозубый, стриженный под ежика. Так вот, в разговоре он намекнул на ожидание в области каких-то перемен. С неделю назад ввели по учреждениям ночные дежурства, люди задерживаются допоздна, все ждут каких-то указаний свыше... Вот теперь и кумекай, что к чему.

Слева, за зеленой стеной тростника, показались рыбные озера. К ним друзья и направили свое суденышко. Не знали они, что это была последняя мирная ночь...

А на утро — война.

Николай и Михаил получили повестки на второй день. Вместе с другими мобилизованными станичниками они прибыли на грузовой машине в Ворошиловград и сразу же из облвоенкомата попали на сборный пункт, расположенный на окраине города, в тенистом парке имени Горького.

Провожающие — родные и друзья — остались у белых ворот с колоннами и высокой аркой, а призывники направились к летнему театру, где шло формирование команд.

Улучив удобную минуту, Николай подошел к деревьям у ограды и, к своему счастью, увидел Марину в голубой косынке, а рядом с ней Аксинью. Он поманил их рукой к ограде. Женщины подбежали обрадованные и в то же время печальные, заплаканные.

— Немедля идите на вокзал и ждите нас там на перроне, — успел торопливо крикнуть Николай, — через час мы будем грузиться в вагоны, в городе нас не задержат...

Марина ойкнула и прижала палец к губам. Стоящий неподалеку часовой улыбнулся и тотчас сурово нахмурил брови. Николай быстро скрылся в кустарнике.

До свиданья, Ворошиловград!

Воинский эшелон из расшатанных теплушек медленно тронулся от приземистого кирпичного здания вокзала под прощальные крики и голосистые причитания провожающих, столпившихся на перроне.

Оглушительно раздался прощальный басовитый гудок паровоза. Толпа на перроне — женщины, старики, дети — двинулась вслед за составом, выкрикивая последние напутственные слова. Некоторые призывники, вырываясь из объятий родных, вскакивали на ходу в вагоны и, утирая слезы, махали на прощанье руками из открытых дверей.

Поезд резко набирал скорость. Вот уже скрылся за поворотом вокзал, промелькнули старые привокзальные липы с грачиными шапками в ветвях, прогрохотал под колесами железный мост через речушку Ольховку. Остались позади пригородные одноэтажные домики с цветущими палисадниками. Вскоре эшелон вырвался в степь.

В вагоне шутили, перебрасывались задиристыми словами. Все мобилизованные были почти из одного района, многие знали друг друга еще раньше, до отправки на фронт.

— Ребята, мне вчера Гитлер приснился, — басил с верхних нар весельчак и зубоскал Федор Фатин, станичный зоотехник.

— Какой он из себя? Хоть бы раз на него глазком взглянуть.

— Нос — торчком, зубы торчком, а сзади, пониже мягкого места, хвостик болтается, как у чертика. Взял я его за этот хвостик, да как раскручу, чтобы подальше бросить, а он завизжал, как недорезанный поросенок, и слезно стал молить, чтобы я отпустил его на все четыре стороны.

Хлопцы засмеялись.

— Ну, а ты что сделал? — спросил у рассказчика сосед по нарам Семен Тишин.

— Я-то? — Федор лукаво посмотрел на земляка. — Понимаешь...

И он сказал такое слово, от которого все слушатели расхохотались так, что не слышно стало даже стука вагонных колес.

Друзья Николай Середа и Михаил Яременко стояли у раскрытой двери, облокотись на сосновый брус, засунутый в скобы косяков. Молчали, вслушиваясь в вагонную разноголосицу.

— Ты знаешь, Микола, — заговорил тихо Михаил, — мне почему-то кажется, что вся эта кутерьма скоро кончится. Не успеем мы добраться до передовой, как нас обратно вернут по домам. Ведь ты смотри, какая сила поднялась на ноги против фашистов.

— Так-то оно так, только чует мое сердце, что все скоро не кончится, сеча будет ужасная. Гитлер, сломя голову, на нас не пошел бы войной. Он всю Европу прибрал к рукам, почувствовал силу, уверовал в себя и двинулся на восток. Трудно нам будет сражаться с фашистами, но я верю, что они найдут на нашей земле свою могилу.

Мелькали рядам с дорогой телеграфные столбы, провода то вверх, то вниз линовали небо. Сквозь лохматые облака пробились лучи солнца и высветили в утренней дымке город.

...Николай с детства полюбил Ворошиловград, с того памятного дня, когда он впервые десятилетним мальчишкой приехал из станицы с дедом на Ильинскую ярмарку продавать годовалого бычка. Он живо помнил, как выехали они из дому под вечер и сытый Гнедко до темноты докатил бричку к пригородной слободе — Большой Вергунке, на подворье знакомого шорника дяди Феди. Заночевали прямо на бричке, к которой был привязан бычок. Рано утром, после завтрака в хате шорника, поехали в город. На окраине за густыми тополями Николка увидел большую заводскую трубу с черным хвостом дыма.

— Дедуня, что это такое?

— Это, внучек, наш луганский паровозный завод гудит, — дед причмокнул губами и поторопил Гнедко, ударяя вожжами по лоснящемуся крупу. — Здесь делают железные машины, которые по всей стране бегают. Видел их на нашей станции?

— Угу!

Вскоре их бричка влилась в поток таких же подвод, едущих из пригородных станиц, сел, хуторов на ярмарку. Везли все, что можно было продать в городе: яблоки, помидоры, арбузы, дыни, разомлевших от жары связанных поросят, крикливых гусей, уток, кур. На подводах красовались сверкающие глазурью румяные горшки, расписные дуги, отделанные позолоченными бляхами уздечки, седла, хомуты. За бричками плелись привязанные к задкам телята, овцы, козы.

Поравнявшись с золотоглавым Николаевским собором, стоявшим на площади, дед снял картуз, размашисто перекрестился и что-то про себя прошептал.

Шум и гомон ярмарки неожиданно донесся из-за домов и оглушил Николку своим непонятным странным гулом. Словно ледоход на Донце, обрушился он на мальчика.

— Эка, торжище гудит, — улыбнулся дед, расправляя на груди бороду.

Гнедко, словно почувствовал, что подходит конец пути, прибавил шагу, обогнал две-три подводы, но в гору пошел тихо, словно жалел плетущегося сзади бычка, пугающегося людского шума.

Дед умудрился пробиться сквозь ярмарочную толчею почти в центр торгового места. Отсюда во все стороны открывалась ярмарка. Николка помог деду распрячь Гнедко, привязал его к оглоблям, задал сена. Вскочив на бричку, он увидел, как на травянистых лужайках кружатся разноцветные купола каруселей, рядом с ними на потеху детворе кувыркались и танцевали ученые медведи. Живые матрешки и ваньки-встаньки с нарумяненными щеками зазывали веселыми прибаутками и звонкими бубенцами зрителей в полотняные балаганы на потешные представления. Со всех сторон неслись бойкие крики продавцов, пронзительные звуки детских дудок и рожков, визг гармоник.

В полдень деду удалось выгодно продать бычка, на радостях он с покупателем выпил шкалик водки, а Николке дал пятиалтынный на мороженое. Потом решили, что пора и пообедать.

Николка быстро поел домашней колбасы с огурцом, полакомился калачом с медом и хотел было идти на карусель. Дед посмотрел на небо. Со стороны Каменного Брода на город надвигалась туча, послышались слабые раскаты грома.

— Пора домой, Николка, — сказал строго дед, — быть нам с тобой купанными под дождем...

Но в тот день дождь миновал город. Тяжелые тучи с яркими извивами молний ушли далеко на запад, по Донцу. Щедрое июльское солнце, словно омытое дождем, вырвалось яркими лучами из кромки тяжелых облаков, осветило берега Лугани, широкую площадь, поросшую травой-муравой у заводского сада.

Бывалый казак немного захмелел и вполголоса напевал старую песню, раскачиваясь в бричке:

Дальше этих слов песня не шла, старик, видно, позабыл ее и начинал опять повторять сначала.

К дому в тот день добрались затемно. Дед задремал, а Николка не подгонял Гнедко. Куда спешить в тихий вечер, когда степь с красными закатными облаками, свистом сусликов, стрекотанием кузнечиков в траве, медвяным запахом зацветающей гречихи казалась мальчику доброй сказкой, навевала мысли о сильных людях, делающих только хорошее на земле.

...А поезд спешил на запад. Громко лязгали тарелки буферов, мягкой дрожью тряслись тонкие половицы теплушки. Изредка, на поворотах, в раскрытую дверь залетали искры от паровозной трубы. В вагоне сразу же остро запахло гарью.

Все встречные полустанки, разъезды, тупики были заполнены составами, отдельными вагонами. На открытых платформах стояли пушки, танки, автомашины, тягачи, тщательно замаскированные зелеными ветками.

Километрах в трех от Купянска эшелон остановился на тихом полустанке. Узнав, что стоянка запланирована на полчаса, мобилизованные повыскакивали из вагонов.

Впереди состава, рядом с курящимся синим дымком паровозом, виднелась красная будочка стрелочника. Прямо перед глазами расстилался зеленый луг, уходящий к лесу, впритык к которому белели деревенские хаты. Внизу петляла маленькая речушка, теряясь у леса среди зарослей вербы и осоки. Неподалеку на берегу горел костер, сельские мальчишки, стоящие вокруг него, смотрели из-под рук на пробегающий эшелон.

Что-то до боли родное увидел Николай в этой мирной картине. Этот костер, дети напомнили ему о станице, и в памяти почему-то всплыли знакомые с детства стихи:

Паровоз сипло загудел. Мобилизованные бросились к вагонам, толкаясь и обгоняя друг друга.

— По коням! — шутливо крикнул Михаил Яременко. — Не отставать!

В вагон к станичникам поднялся капитан Буряк — заместитель начальника эшелона. Стройный, худощавый, с черными смоляными бровями. Обмундирование, аккуратно пошитое, ловко подогнанное, выдавало в нем кадрового военного, а полевые петлицы на гимнастерке наглядно говорили, что он прибыл за пополнением с фронта.

— Добрый день, хлопцы, не скучаете? — спросил он с мягким украинским акцентом окруживших его мобилизованных.

— Ребята молодцами держатся, — ответил Николай как старший в вагоне.

— Не дюже волнуйтесь, через двое суток на месте будем. Нам треба только Харьков побыстрее проскочить, а там — зеленая улица до самой цели будет.

— А куда нас везут? — в один голос спросили несколько бойцов.

— Эге, хлопцы, это военная тайна, — улыбнулся капитан, — как прибудем на место, тогда все и побачите.

— Наверное, сразу на передовую, — сказал не то сокрушенно, не то с гордостью Мишка Фатин. — Поезд бежит как оглашенный, без остановок...

— А что ты без оружия на передовой будешь делать? — улыбнулся Буряк. — Думаешь фуражками немца закидать?.. Вначале надо вас обуть, одеть, обучить, как пользоваться оружием, а тогда уже вперед на фашистов...